— Пожалуйста, только не говори про личное, — откашливается он. — Мне будет куда спокойнее, если ты окажешься рядом.

Сквозящие в его словах уязвимость и искренность ранят в самое сердце.

— Конечно, — на сей раз отзываюсь я без секундного колебания. — Если тебе это нужно.

— Мне нужна только ты, — шепчет он и снова отворачивается к окну.

Оставшиеся семь минут проносятся непозволительно быстро. Не успеваю я опомниться, как сворачиваю налево, на подъездную дорожку, ведущую к уютному двухэтажному дому. Входная дверь распахивается еще до того, как я успела заглушить двигатель.

На крыльцо выходит Элли, мама Грейсона. На ней простая белая футболка и светлые джинсы, а мягкие белокурые локоны подстрижены до плеч. Даже сквозь лобовое стекло я замечаю, как ее глаза блестят от набежавших слез.

Однако Элли застывает, не делая ни шагу навстречу и не подталкивая сына.

Смотрит так, словно увидела выходца с того света.

По побледневшему лицу катится слеза, грудь тяжело вздымается; в этот миг к жене выходит мужчина – без сомнения, Карлтон, отец Грейсона. Его глаза, тоже покрасневшие и припухшие от слез, выдают глубокое горе; он бережно приобнимает Элли за плечи, безмолвно предлагая опору.

Грейсон опускает взгляд на руки, а глаза наполняются слезами.

— Я не смогу.

Слова звучат настолько глухо и надрывно, что разрывают мне грудь.

— Сможешь. Я рядом, Грейсон, — подбадриваю я, крепко сжимая его ладонь, и удивляюсь тому, как отчаянно, точно за спасательный круг, он за нее цепляется. — Я с тобой. Сначала будет больно, но потом обязательно отпустит.

— Но... — голос, перехваченный подступившими слезами, срывается. — Что, если они посмотрят на меня и увидят лишь того, кто отнял сына?

К черту все границы и условности, когда он сидит в машине с настолько несчастным видом. Коснувшись ладонью щеки, я бережно поворачиваю его лицо к себе, заставляя устремить полные вины небесно-голубые глаза в мои, умоляющие, карие.

— Они увидят только тебя, Грейсон. Своего прекрасного, доброго, заботливого сына.

Он судорожно вздыхает, отрывает взгляд от моего и заставляет себя посмотреть на дом детства. Я безошибочно угадываю миг, когда он замечает родителей: грудь сокрушенно сжимается.

Не знаю, что именно служит толчком, но уже в следующее мгновение дрожащая рука тянется к дверной ручке и одним слитным, стремительным движением распахивает дверь.

Завороженная, я наблюдаю, как Элли и Карлтон застывают, не смея вздохнуть, пока сын выбирается из салона. И в это мгновение больше не могут сдерживать чувств.

Из груди Элли вырывается рыдание – столь надрывное и полное боли, что у самой наворачиваются слезы. Она летит по подъездной дорожке и всем телом бросается в объятия Грейсона.

— Спасибо тебе, — сквозь слезы шепчет она. — Спасибо, спасибо, спасибо.

Грейсон крепко обнимает ее, утыкаясь лицом в изгиб плеча, невзирая на разницу в росте. От этого его мама заходится в еще более тяжелых, сотрясающих тело рыданиях, заливаясь безудержными слезами.

Карлтон приближается не так спешно, словно отказываясь верить в реальность представшей картины. Впрочем, уже мгновение спустя он тоже заключает в объятия жену и сына, давая волю слезам.



Грейсон так и не смог переступить порог дома детства.

Элли и Карлтон не стали настаивать, особенно учитывая, что при попытке войти в дом Грейсон выглядел так, будто получил коварный удар под дых. Никто не стал допытываться о причинах, но я прекрасно понимаю: он пока не готов столкнуться лицом к лицу с воспоминаниями, которыми пропитан дом.

Обеденный стол, за который Дрю больше никогда не сядет; развешанные по стенам семейные фотографии; комната, где прошли подростковые годы брата... Я нисколько не виню Грейсона. Воспоминания прекрасны, но они способны в один миг перевернуться с ног на голову.

Мою ситуацию и близко нельзя сопоставить с его трагедией, однако после ухода отца неделями не могла заставить себя вернуться в родные стены. Разум отчаянно отказывался принимать мысль, что больше никогда не услышит его громогласный смех, а мысли раз за разом уводили в дебри сомнений: являлось ли вообще все наше прошлое настоящим? Так что нежелание Грейсона мне вполне понятно.

Сегодня, решившись на встречу с родителями, он сделал огромный шаг вперед; со следующим имеет полное право не торопиться.

Элли предложила зайти в недавно открывшийся семейный ресторанчик, и вот теперь, в пять часов вечера, мы дружно набиваем животы, деля друг с другом порции пасты и огромную «Маргариту».

Элли улыбается поверх пиццы, переводя взгляд с меня на сидящего справа сына; ее глаза поразительно похожи на глаза Грейсона.

— Ну и как давно вы встречаетесь?

Отправленная в рот паста тут же попадает не в то горло, и Грейсон к вящему восторгу принимается гладить мне спину.

— При мысли об этом не должно хотеться умереть, Огонек, — шепчет он прямо на ухо.