Стоит входной двери открыться, как Бэмби тут же бросается к нему.

— Девочка моя! — радостно восклицает Грейсон, чей голос мгновенно теплеет вопреки недавнему пьяному признанию.

Я не тороплю его подниматься по лестнице: пусть побудет с собакой, да и мне необходима передышка, чтобы взять себя в руки. Похоже, именно в этом кроется истинная причина того, почему Грейсон больше года назад сорвался и пустился во все тяжкие.

Бэмби, слишком уж сообразительная для обычной собаки, начинает тыкаться носом Грейсону в ноги, направляя к лестнице и подгоняя, словно послушную овечку. Хриплый, низкий смех Грейсона эхом разносится по дому, и, вопреки гнетущей атмосфере, которую сам он даже не замечает, смех заставляет сердце радостно встрепенуться.

Мягко положив ладонь на спину, я подталкиваю его вперед.

— Ну же, пойдем, пора уложить тебя в постель.

— Ладно, я официально даю добро, — объявляет он. — Пользуйся мной, Огонек. Я отчаянно жаждал твоих прикосновений!

Я изо всех сил сдерживаю смех, сосредоточившись исключительно на том, чтобы Грейсон не полетел с лестницы и не сломал себе шею.

— Ты отправишься спать, а я спущусь вниз.

Я умалчиваю о том, что, скорее всего, устроюсь в угловом кресле прямо в спальне: слишком страшно оставлять его одного. Что, если перевернется на спину и захлебнется собственной рвотой?

Он тяжело вздыхает.

— Я так и думал, — Грейсон икает, пытаясь развернуться, и глаза испуганно округляются, когда теряет равновесие и заваливается назад. Ничуть не смутившись тем, что приземлился прямиком на пятую точку, он смотрит на меня снизу вверх сквозь густые черные ресницы самыми тоскливыми голубыми глазами, какие только доводилось видеть. — Можешь остаться со мной? — едва слышно шепчет он. — Перед глазами по-прежнему стоит его тело.

Осколок, засевший в сердце, раскалывает его до основания, отзываясь во всем теле волнами пронзительной боли за мужчину, рушащегося прямо у меня на глазах.

Пригнувшись, чтобы заглянуть ему в глаза, я шепчу:

— Останусь так надолго, насколько нужно, но давай уложим тебя в постель, хорошо?

Грейсон лихорадочно кивает.

— Я сделаю все, что угодно, только не уходи.

Я снова помогаю ему подняться, мысленно благодаря судьбу за то, что до спальни мы добираемся без происшествий.

Грейсон не медлит ни секунды. Он прямо в одежде валится ничком на покрывало. Я даже не пытаюсь его переодеть или затащить под одеяло: просто стягиваю кроссовки, нахожу в шкафу плед и бережно накрываю.

Ничуть не удивляет, что его глаза закрыты, а дыхание выровнялось и замедлилось. Я просто рада, что Грейсон лежит на животе, повернув голову набок.

Избавившись от пристального взгляда, я позволяю себе на миг замереть, впитывая каждую его черту. Позволяю разуму наконец осознать: Грейсон здесь, в безопасности. Тревога и стресс, сжигавшие меня дотла, постепенно отступают, оставляя после себя лишь изнуряющую, до ломоты в костях, усталость.

Вот только я знаю, что уснуть не удастся.

Я до смерти боялась, что с ним что-то случилось. Страх никогда больше не увидеть Грейсона оказался настолько жутким, что именно он открыл глаза на то, как дорог мне этот человек. На то, что, вопреки всем стараниям держать сердце под замком, оно все же выскользнуло из клетки и бросилось прямиком к нему.

Когда я зарываю пальцы в растрепанные каштановые волосы, в глазах начинает щипать. Сделав резкий вдох, чтобы совладать с нахлынувшими чувствами, я уже собираюсь отойти, как вдруг Грейсон резко протягивает руку. Не открывая глаз, он едва слышно произносит:

— Это пройдет?

— Что именно?

Теперь Грейсон распахивает глаза, и от бездонной пучины отчаяния во взгляде у меня перехватывает дыхание.

— Боль. Она когда-нибудь пройдет?

Я опускаюсь на колени возле кровати и поджимаю губы, пытаясь выиграть время. Признаться честно, сама не знаю ответа. Больше всего на свете я боюсь одного: если мамы не станет, во мне останется настолько огромная зияющая рана, что ее уже никогда не залечить.

Но Грейсону об этом знать ни к чему.

— Твоя любовь к брату настолько огромная и прекрасная, Грейсон, что, кажется, всегда будешь нести ее в себе, — палец очерчивает его резкую линию челюсти, и вечерняя щетина слегка щекочет кожу. — Ты будешь чувствовать тоску, но боль утихнет, и со временем, хочется верить, сможешь возвращаться к счастливым воспоминаниям о нем и бережно хранить их, — я подаюсь вперед, ведомая сердцем, которое умоляет унять его страдания. Набравшись смелости от мысли, что утром Грейсон ничего не вспомнит, я оставляю на его лбу невесомый поцелуй и шепчу: — В один прекрасный день проснешься и поймешь, что она больше не парализует тебя, что превратилась в фантомную боль, с которой вполне можно жить.

В его глазах закипают слезы.