Запустив пальцы в шевелюру, я борюсь с желанием с досады начать рвать волосы, однако так заработаю разве что жуткую головную боль.

Бэмби подается вперед, пододвигаясь поближе. Я удивленно приподнимаю бровь.

— Ты ведь прекрасно понимала, что творишь, а?

Собака склоняет голову набок, внимательно ловя каждое движение моего лица.

Снимок рисунка Беллы в телефоне прямо-таки жжет карман. Если уж она нашла в себе силы творить именно сегодня, когда лишилась главной опоры, то и я справлюсь с малым – выдерну сорняки и подготовлю почву, чтобы привести участок в порядок перед зимой... ведь так?

— Я справлюсь, — говорю я Бэмби, хотя на самом деле подбадриваю скорее себя.

Бэмби следует за мной, не сводя глаз с лица, словно ловит малейшие знаки и движения тела.

Справившись с волнением, я глубоко вздыхаю и смотрю на нее.

— Сначала ты помогла Белле, а теперь решила взяться за меня, так получается?

Сам не знаю, зачем затаив дыхание жду ответа. Понятное дело, говорить она не умеет, но стоит пройти в глубь сарая и поднять черное ведро для сорняков, как Бэмби прилипает ко мне намертво.

Вопреки щемящей тесноте в груди, ее тяжелое сопение удивительным образом успокаивает. Обернувшись к собаке, я с улыбкой спрашиваю:

— Ты что, мой новый помощник по ландшафтному дизайну?

Она усаживается и пытается исполнить любимый трюк – дать лапу, настойчиво утыкаясь ею мне в колено.

От изумления едва ли не ползут вверх брови, но я лишь качаю головой.

— Слишком уж ты умная, чертовка, — бормочу я, прежде чем забрать секатор, корнеудалитель и черное ведро из сарая, пока Бэмби семенит следом, ступая след в след.

В сторону террасы я не смотрю, и вовсе не из-за нежелания ее видеть: просто сейчас, впервые с тех пор, как застал Беллу в гостиной, все внимание поглощено накатывающей паникой, которая расползается по венам, подобно чуме.

Подходя к правой части забора, я снова переживаю тот день – он возвращается рваными вспышками воспоминаний. Выходит Дрю, громко жалуясь на скуку и подгоняя скорее собираться на вечеринку, которую мы планировали посетить в тот вечер.

Солнце клонится к закату.

Руки перемазаны в земле.

Дрю уже закончил с готовкой, в руке зажата бутылка пива.

Перед глазами все плывет.

Внезапно возникают черные пятна.

Охваченный паникой, я падаю на четвереньки. Вокруг непроглядная тьма. Пальцы судорожно впиваются в траву, грудь ходит ходуном, и до собственных ушей доносится прерывистое, тяжелое хрипение.

В лицо тычется мокрый язык, и Бэмби жалобно скулит.

Она тормошит меня, настойчиво утыкаясь носом прямо в грудь. Я пытаюсь ее отогнать, но та вдруг упрямо бодает меня головой, опрокидывая навзничь. Лапы прижимают к земле, и собака наваливается сверху всем весом.

Тяжесть ее тела и ощущение мокрого языка, методично лижущего ладонь, мало-помалу заставляют черные пятна рассеяться, а навязчивое видение – поблекнуть.

Перед глазами наконец исчезает искаженное ужасом лицо Дрю, озаренное светом фар сквозь пассажирское стекло. Вместо призрака прошлого я вижу Бэмби: она тяжело дышит прямо надо мной на фоне заходящего солнца.

Руки подрагивают, грудь ходит ходуном, но удушливый хрип наконец утихает.

— Тот, кто от тебя отказался, просто кретин, — шумно выдыхаю я, обнимая Бэмби за шею.

К земле меня Бэмби больше не прижимает: она устраивается рядом и преданно наблюдает за тем, как я принимаю сидячее положение. Я осторожно берусь за корнеудалитель, испытывая колоссальное облегчение оттого, что воспоминания о том страшном дне перестали терзать.

— И что бы я без тебя делал, а? — тихо бормочу я, ласково потрепав ее за ухом.

Пытаясь стряхнуть остатки дрожи и унять зудящее нервное напряжение, я заставляю себя продолжить работу. На удивление, после первоначального шока и болезненной вспышки былая тяжесть отступает: острая боль уходит на задний план, вытесненная светлой памятью обо всех прежних воскресных днях.

В ушах воскресает музыка, что доносилась со стороны дома, пока я работал, и скрип раздвижной стеклянной двери – Дрю вечно выбегал во двор, чтобы подначить меня в перерывах между готовкой.

От неожиданности я теряю дар речи. Продвигаясь вдоль границы участка и выдергивая сорняки, ловлю себя на мысли, что удушье отступило. Тревога – да, она присутствует, но скорбь больше не хоронит под своими обломками.

По правде говоря, с самой его кончины я еще никогда не ощущал Дрю так близко.