— Я попрошу Седжа позаботиться о тебе, — бросает он, замирая у двери. — Пожалуйста, не делай с ним то, что сделала со мной. Я заслуживаю всего твоего гнева, Марен. Он — нет.

Он покидает комнату, запирая ее за собой — возможно, для того, чтобы помешать мне уничтожить всех остальных на корабле.

Я какое-то время смотрю на дверь, в ужасе от того, что осталась одна — одна с самой собой, с этим монстром, — и опускаю взгляд на свои дрожащие руки, на клочки его плоти под ногтями, гадая, что же я натворила.

Гадая, кем я стала.

Верным своему слову, Седж все-таки навестил меня. Он принес мне ведро, еще рыбы и очередную бутылку рома. Я не сказала ему ни слова, даже не смогла взглянуть на него. Как только он ушел, я взяла бутылку рома и вылила его себе на руки и в рот, пытаясь смыть плоть и кровь. Затем я взяла бутылку, которую принес Рамзи, и осушила ее до дна. Я пила до тех пор, пока не упилась вдрызг и не отключилась прямо на полу.

Сны были ко мне неблагосклонны, впрочем, на это у них и не было причин. Мне снились Эдония, Кракен и Ашера. Рамзи, Стерлинг и Эрик. Мне снилось, будто меня поймали скелеты-сирены и утащили на самое дно бездны. Мне снилось, как отец умирает от разбитого сердца, а мама сидит в заточении в аквариуме — точно так же, как моя сестра.

Я просыпаюсь с отвратительным самочувствием. Я подползаю к ведру в углу и блюю туда— ром выворачивает желудок наизнанку, — а вместе с ним накатывает и осознание того, что я сотворила с Рамзи.

Он сам этого хотел. Он хотел, чтобы я выплеснула на него свою ярость, он сам так и сказал.

И все же мне хочется только плакать. Стыд, охвативший меня, настолько силен. Мне хочется принять монстра внутри себя, хочется быть смертоносной и сильной, чтобы больше никто и никогда не смог меня обидеть.

Но я не хочу делать это, причиняя боль ему. Потому что, несмотря на все поступки, из-за которых я его ненавижу, несмотря на то, как его отношение ко мне колеблется от нежности до жесткости, раскачиваясь, подобно приливу, я боюсь, что начинаю к нему привязываться. Что когда он сказал, будто мы можем стать королем и королевой открытых морей, какая-то сокровенная часть меня наполнилась радостью. Ей хотелось именно этого. Быть с мужчиной, который видит во мне равную, а не ту, кого можно унижать или трепать.

Равны ли мы теперь? Рамзи никогда не проявлял ко мне насилия. Железное клеймо — это было сурово, но он сделал это ради моего же спасения. Он никогда не бил меня и не причинял боли намеренно — такой, которую я бы не хотела или не принимала.

А вот я — да. Я причинила ему боль, я растерзала его. И я сомневаюсь, что ему это понравилось. Кажется, безумие, которому я предалась, та ярость, что сожрала меня, словно зверь, принесли ему немало страданий.

И он просто позволил мне это сделать. Он сам этого хотел. Ему это не доставило удовольствия, все было ради меня — чтобы я наконец избавилась от сидящей внутри злости.

Только это не помогло. Я все еще зла, в моей душе по-прежнему зияет эта глубокая, гноящаяся яма ярости, а теперь к ней добавились стыд и страх. Страх оттого, что вдруг я разрушила что-то хрупкое между нами? Что если я одновременно изуродовала его лицо и испугала его самого? Что если та тонкая нить уважения, что, казалось, возникла между нами, разорвана в клочья так же, как и его плоть?

Что тогда будет?

Что произойдет дальше?

Я сплевываю на пол и вытираю рот краем рубашки, а затем подползаю к осколкам разбитого иллюминатора, подбирая зазубренный кусок стекла. Ветер свистит в разбитое окно, пока я кручу стеклышко в руках. Когда-то я думала, что это станет моим билетом на свободу, потому что я не могла жить со своими сожалениями. Теперь к этой куче добавляется еще одно.

В этот момент дверь открывается.

Я задерживаю дыхание, когда появляется Рамзи.

Прежде чем я успеваю толком разглядеть его, он стремительным рывком бросается ко мне, вырывает из моих рук осколок стекла и перехватывает меня за запястья, выворачивая ладони кверху.

Он смотрит на них сверху вниз, хмуря брови — возможно, опасаясь, что я навредила себе.

Но я смотрю только на него.

На его прекрасное, великолепное, милое лицо.

Оно снова в порядке. Оно покрыто тонкими красными линиями, кое-где слегка приподнятыми, но его лицо полностью затянулось и исцелилось. Его глаза прекрасны и чисты — как море в сумерках, и я не могу сдержать улыбку, что расцветает на моем лице.

— Что ты делала? — хрипло шепчет он, и его взгляд пригвождает меня к месту.

Я лишь качаю головой, а к горлу подступают слезы.

— Ты в порядке, — говорю я. — Твое лицо…

Он выдавливает натянутую улыбку.

— Я же говорил, что со мной все будет хорошо. Вопрос в том, в порядке ли ты?

Я высвобождаю одну руку из его хватки и прижимаю ее к его скуле, пальцы нежно скользят по ней, затем опускаются по впадине щек и проходят по крепкой челюсти, где щетина царапает мою кожу, до самого ямочки на подбородке. Его глаза закрываются, и он резко втягивает воздух от моего прикосновения.