Мы втроём спустились в торговый зал со спальниками и подушками, улеглись между стеллажами. Лиза на стене смотрела на нас сверху с выражением снисходительного любопытства, потом закрыла глаза и сделала вид, что заснула вместе со всеми.

К утру Лавка выросла. Новая комната появилась как раз напротив кухни. Сема переселился и я, наконец, смог нормально выспаться.

С Лавкой Сема подружился мгновенно и крепко. Для нее он был идеальным жильцом: простой, искренний, без второго дна. Восхищался ею открыто, как ребёнок восхищается цирком. Каждое утро здоровался со стенами, благодарил за тёплый пол, гладил дверные косяки.

Однажды я застал его за разговором с лестничными перилами: он объяснял им, что натёр их маслом и теперь они будут блестеть. Лавка транслировала мне это в реальном времени, и я слышал в её голосе нежность, которую раньше замечал только когда она говорила обо мне.

[Я его обожаю!]

С какого-то момента Сема начал называть Лавку «Хозяюшкой». Произносил это ласково, уважительно. «Хозяюшка, доброе утро! Хозяюшка, спасибо за горячую воду. Хозяюшка, какой сегодня пол тёплый, спала хорошо?» Лавка, услышав это впервые, замолчала на целую минуту. Потом выдала:

[Милый, я его оставлю навсегда.]

Я не возражал. Сема заполнил в Лавке нишу, которую ни я, ни Ася не могли заполнить: нишу бесхитростной, безусловной привязанности. Я любил Лавку как партнёра. Ася уважала как соперницу. Сема обожал как дом, в буквальном, живом смысле. И Лавке это было нужно.

Мой собственный прогресс, к сожалению, был куда меньше. Дневник Воронова продвигался очень и очень медленно. Каждый вечер, после закрытия, я садился в кабинете и пытался расшифровать его пометки, ссылки, какие-то сокращения и анаграммы. Завел даже отдельный блокнот для этих расшифровок, но все равно получалось так себе.

С маной дела обстояли чуть лучше. При каждой удобной возможности, а таковых у меня на самом деле было очень немало, ведь всю работу взяли на себя Сема с Асей и я был нужен только для подтверждения крупных сделок, я практиковался.

Закрывал глаза, находил внутри себя ощущение тепла и покалывания, и пытался его направить. К нынешнему дню максимум, на который я был способен — это скрутить поток маны в неплотный, дрожащий шарик размером с грецкий орех, который рассыпался через несколько секунд.

Слабо. Но ещё две недели назад я не мог и этого. Прогресс, пусть и черепаший, давал надежду. Однажды вечером, в момент особой сосредоточенности, шарик продержался почти десять секунд и слегка засветился: бледным, зеленоватым светом, который я увидел не магическим, а обычным зрением, прежде чем он погас.

[Для твоего уровня неплохо, милый. Когда я стану сильнее и наша связь укрепится, ты сможешь значительно больше. Пока нужно просто привыкать к ощущениям.]

Я медленно привыкал.

Медитацию с котом прервала Лавка, вытаскивая меня из омута воспоминаний.

[Милый, внизу клиент. Хочет продать артефакт.]

Я отложил голову, вышел и спустился в торговый зал. За прилавком стояла Ася. Перед прилавком, лицом к ней, стоял клиент. Сема протирал дальнюю полку и поглядывал на посетителя.

Мужчина средних лет, представительный: тёмно-серый сюртук хорошего кроя, начищенные туфли, аккуратно подстриженная борода с проседью. Руки чистые, с ухоженными ногтями, это явно не рабочие руки. Держался он ровно, словно привык к вниманию.

Я подошёл, поздоровался, представился. Мужчина кивнул, назвал имя, которое я тут же забыл. Бывает: иногда имя проскальзывает мимо, не цепляясь за память, и причина не в рассеянности, а в том, что внимание занято другим.

Другим в данном случае было чувство. Неприязнь. Необъяснимая, беспричинная. Мужчина ничего плохого не сделал: был вежлив, спокоен, одет прилично.

Но что-то в нём, в повороте головы, в манере стоять, в том, как он окидывал взглядом полки, вызывало зуд. Ощущение неправильности, которому я не мог найти ни причины, ни формулировки.

Я подавил это чувство. Клиент есть клиент.

— Чем могу помочь? — поинтересовался я.

— Хочу продать, — мужчина положил свёрток на прилавок. — Наследство от дяди. Мне без надобности, а вещь, говорят, магическая.

История стандартная. Наследство, ненужный предмет, за который человек хочет денег. Я слышал такое три-четыре раза в неделю.

— Давайте посмотрим, — кивнул я.

Мужчина аккуратно снял мешковину.

На прилавке осталась лежать механическая ящерица. Длиной около полуметра от кончика носа до кончика хвоста. Корпус из потемневшей бронзы, пластины чешуи наложены одна на другую с ювелирной точностью: каждая чешуйка отдельная деталь, подвижная, на крошечном штифте.

Лапы с пятью когтистыми пальцами, суставы на шарнирах. Глаза из жёлтого стекла с вертикальными чёрными зрачками. Хвост длинный, гибкий, сужающийся к кончику, из десятков сегментов.