Аукционист, сухой мужчина в пенсне и чёрном костюме, встал за кафедру в главном зале. Участники расселись на стульях, расставленных полукругом. Я занял место с краю, ближе к выходу. Хотел видеть зал, не привлекая внимания.

Торги шли быстро. Аукционист вызывал лот, называл стартовую цену, поднимались руки. Большинство позиций уходили за две-три ставки: перекупщики работали чётко, без азарта, как на конвейере.

Я тоже поднимал руку спокойно, не дёргаясь, и в большинстве случаев конкуренция также была минимальной. Расходники никого не интересовали, их я забрал практически по стартовой. Флаконы с экстрактами ушли за двойную цену. Кто-то из перекупщиков поднял ставку на два лота, но отступил, когда я не дрогнул.

Линзы пришлось отбивать: один из антикваров, тощий, с лысиной и нервными пальцами, потянулся к ним с определённым интересом. Я перебил его на третьей ставке, решив не связываться.

Шкатулку-накопитель я взял за четыреста. Грифона за пятьсот пятьдесят: никто не опознал в нём артефакт, а бронзовая статуэтка без истории стоила именно столько. Набор резцов за семьсот.

[Резцы стоят минимум три тысячи. Ты сейчас украл их на глазах у всего зала.]

— Не украл. Купил по рыночной цене невежества, — беззвучно ответил я.

К четырехсотому лоту я потратил чуть больше шестидесяти тысяч и набрал девяносто три наименования. Самые ценные лоты, как всегда, оставляли напоследок, но мне с моим бюджетом на них было плевать, так что я без стеснения забрал почти четверть «швали». Монокль шёл под номером четыреста сорок семь. Я ждал.

— Лот номер четыреста сорок семь, — объявил аукционист. — Монокль в серебряной оправе. Происхождение не установлено. Стартовая цена — две тысячи рублей.

Я не поднял руку сразу, подождал три секунды. Тишина. Никто не торопился. Я уверенно сделал ставку.

— Две тысячи, — зафиксировал аукционист. — Кто больше?

Тишина. Аукционист оглядел зал.

— Две тысячи — раз…

— Две пятьсот.

Голос раздался слева. Я повернулся.

Мужчина. Лет пятидесяти пяти, может шестидесяти. Плотный, с круглым лицом, аккуратно подстриженными бакенбардами и маленькими глазами, утопленными в складках. Сюртук дорогой, тёмно-коричневый, с бархатным воротником. На голове котелок, который он не снял, войдя в зал. На мизинце перстень с камнем.

— Три тысячи, — сказал я.

Мужчина в котелке даже не повернул головы.

— Три пятьсот.

Методичный. Не торопится, не нервничает. По крайней мере пока.

— Четыре тысячи, — сказал я.

— Четыре пятьсот.

[Пётр…]

— Пять тысяч.

— Пять пятьсот.

Зал притих. Те, кто оставался, повернулись к нам. Аукционист переводил взгляд справа налево.

Я посмотрел на мужчину в котелке. Он сидел прямо, руки на коленях, лицо спокойное. У таких бюджет обычно определён заранее, и они не выходят за него. Вопрос: где его потолок.

— Шесть тысяч, — сказал я.

— Семь, — ответил мужчина.

Впервые он перескочил через шаг. Значит, нервничает. Или хочет показать, что не нервничает. И то и другое полезная информация.

— Восемь.

— Девять.

— Десять тысяч.

Круглое число. Психологический барьер. Мужчина в котелке помедлил, впервые за весь торг. Полсекунды, не больше, но я заметил.

— Одиннадцать, — сказал он.

Чёрт. Не сломался.

[Пётр, мы можем обойтись…]

— Тихо, — ответил ей шепотом, а затем громко сказал на весь зал. — Двенадцать тысяч!

— Тринадцать.

— Пятнадцать, — продолжал я.

Мужчина в котелке повернул голову, впервые за весь торг, и посмотрел на меня. Пытался понять, блефую ли.

Я смотрел на него спокойно.

— Шестнадцать, — сказал мужчина.

— Восемнадцать.

— Девятнадцать.

— Двадцать тысяч, — перебил я ставку.

Зал молчал. Аукционист тоже молчал: видимо, такие торги за монокль неустановленного происхождения были в его практике нечастым событием.

Мужчина в котелке побарабанил пальцами по колену. Перстень мягко стукнул по ткани. Потом:

— Двадцать и пять сотен.

Двадцать тысяч пятьсот. Он перешёл на мелкие шаги. Верный признак потолка: человек, у которого ещё есть запас, не мельчит.

Мне нужно было его сломать. Прямо сейчас.

— Двадцать пять тысяч, — сказал я.

Голос у меня был скучающий, словно я называл цену на хлеб. Но двадцать пять тысяч от тридцати четырёх, это девять тысяч остатка. Если он ответит…

Мужчина в котелке сжал губы. Потом:

— Двадцать пять… пятьсот.

Живучий, зараза.

— Тридцать тысяч, — сказал я.

Безрассудный, нерациональный, и именно поэтому эффективный рывок. Когда соперник видит, что ты скачешь через ступени, он не знает, где у тебя кончается лестница.

Мужчина в котелке не ответил.

Секунда. Две. Три.

— Тридцать тысяч — раз, — сказал аукционист.

Мужчина смотрел на свои руки.

— Тридцать тысяч — два.

Мужчина поднял голову, посмотрел на меня с выражением злобы и обиды, но ставку так и не поднял.