На пороге стояла девушка. Лет двадцати пяти. Тёмные волосы до плеч, серые глаза, острые скулы. Домашнее платье, босые ноги на деревянном полу. В руке кружка с чем-то дымящимся.

Она посмотрела на меня начала с недоумением, а потом с узнаванием. Глаза расширились, кружка в руке дрогнула. Не упала, но дымящаяся жидкость плеснула через край, и капля упала на деревянный пол.

Она не заметила.

— Пётр? — сказала она. Голос был тихий, чуть хрипловатый. — Почему ты здесь? Где ты был?!

Глава 13

— Здравствуй, — сказал я просто.

— Ты что тут делаешь? Как… — она понизила голос до шепота, будто на площадке ниже стоял кто-то, кому было нельзя слышать наш разговор. — Как ты вообще эту квартиру нашел? Про нее никто из наших не знает! Я так старательно скрывала, где на самом деле живу… — она расстроенно вздохнула, будто бы уже позабыв о своем вопросе. — Не хочу, чтобы сюда тоже начали ходить, топтать, болтать, пить… я не против всего этого, но убирать-то мне придется, понимаешь?!

— Ну, скажем так, это было наитие, — улыбнулся я загадочно. Девушка явно была немного себе на уме, к тому же, судя по добравшемуся до моих ноздрей аромату, в кружке у нее был не чай, а что-то алкогольное, так что она вряд ли стала бы докапываться. — Как там, кстати, наши? Я выпал из жизни в последнее время.

— Ой! — она махнула ручкой с выражением вроде: «Ты обратился по адресу», — да так всего и не упомнишь! Ты заходи, ладно, раз пришел. Только разуйся.

Она вошла в квартиру, я — следом. В прихожей снял туфли, поставил на банкетку. Она, даже не удосужившись убедиться, что я закрою дверь, уже ушла куда-то в недра квартиры. Я пошел на ее голос.

Квартира номер семь оказалась неожиданно просторной — заметно больше вороновской, с высокими потолками и тремя комнатами только под одной стороне коридора, окна которых выходили на улицу. Одна дверь, ближе к входу, ведущая, вероятно, в гостевую уборную, была заперта, а затем шла широкая арка в гостиную.

— Наши, наши… тут кстати еще вопрос, кого считать «нашим», согласен? Если из тех, с кем мы оба нормально общались, то это будет разве что Федоров, да может быть Надька Феоклистова. И у этих все до тошноты скучно и ровно. А вот если брать отдельно «моих» и «твоих»… Это уже совсем другая история. Ты про кого хочешь сначала услышать?

— Про своих, — улыбнулся я, входя за ней в гостиную.

Обставлена она была не то чтобы богато, но со вкусом человека, который знал, что ему нравится, и не собирался извиняться за свой выбор: низкий диван, заваленный подушками с вышивкой, книжные полки от пола до потолка, плотные шторы цвета переспелой вишни, окна выходили уже во двор дома, на стенах — акварельные картины, по большей части незаконченные.

Посреди гостиной стоял мольберт с натянутым холстом, где только начали рисовать. Судя по пятнам на платье, она рисовала сама.

— Садись, — она махнула на диван. — Только подушку сдвинь, под ней краски.

Я сдвинул подушку, обнаружил под ней тюбик кобальта и деревянную палитру, переложил аккуратно на пол и сел. Девушка устроилась в кресле напротив, подобрав ноги.

— Так, — сказала она. — Давай начистоту, Петя. Я тебя не видела давно. Тебя вообще почти никто не видел с весны. Лара говорила, что ты совсем исчез. Милка думала, ты уехал. А ты — здесь. Про других успеется. Расскажи лучше, как ты. Где пропадал? Все волновались.

«Все волновались» в устах определённого типа людей это означало «все обсуждали». Разница принципиальная.

— Работал, — сказал я просто, пожимая плечами. — Надо же как-то жить.

— У-у-у… — протянула она. — Это скучно! Я так тебе сочувствую, ты даже не представляешь. Мало того, что родителей потерял, так еще и работать приходится!

Это было немного грубо, но вряд ли она имела в виду что-то оскорбительное. Теплый алкоголь — штука такая. Да и мне было грех жаловаться, пьяный — находка для шпиона.

Перевести разговор на нужные мне темы оказалось совсем несложно, и через пару минут я уже знал что ее звали Ева, что Хольцы устроили салон в новом месте, «ужасном, с дурной акустикой, но Марта уверена, что так и надо», что Рябинин ушёл от жены и живёт у чьей-то тёти на Портовой, что Милка выставилась в галерее, но картины не продались, потому что «она опять ушла в абстракцию, а абстракцию в Грозове покупают только сумасшедшие», что Яблоков опять влез в долги…

Я слушал, кивал, задавал уточняющие вопросы в тех местах, где это делал бы человек, знающий всех упомянутых лично. Еву быстро понесло и, возможно, даже если бы я в какой-то момент прямо спросил, откуда ее знаю, она бы тоже ответила, не поняв подвоха.

А между строк я собирал картину прошлого Воронова. Штрих за штрихом, имя за именем.