Богема. Второе, может, третье поколение — родители тоже были в этом кругу. Отец — музыкант, скрипач, мать — кажется, что-то литературное, но тут Ева сама не была уверена. Семья была небогатая, но вхожая во все нужные дома. Петя вырос на этих вечерах, среди мольбертов, партитур и бесконечных споров о форме и содержании.

Потом, когда ему было лет шестнадцать-семнадцать, родители умерли и после их смерти Воронов быстро выпал из тусовки. Перестал приходить на салоны. Бросил учёбу — или его отчислили.

Жил где придётся: «У Серёжи на чердаке, потом у Анны, потом вообще неизвестно где». Подрабатывал — играл на скрипке в ресторанах, на частных вечерах, иногда на улице. Из контекста было понятно, что это не был его осознанный выбор, просто больше ничего Петр нормально делать не умел.

Воронов явно был из тех, кого жизнь выбила из колеи, и кто обратно так и не вернулся. Вернее — не вернулся до недавнего времени. До того, как начал готовить ритуал с часами.

— А потом ты просто исчез, — сказала Ева. — Всё. Как отрезало. Последний раз тебя видели у Лары, месяца два назад, и ты был, ну, совсем плохой. Худой, бледный, глаза красные. Лара хотела тебя покормить, а ты ушёл через полчаса, и все. Ну как отрезало, — повторила она.

Я кивнул. С одной стороны, мне незачем было это запоминать. Записные книжки Воронова уже давали достаточно пищи для размышлений. Но каждая деталь дополняла портрет человека, чьё тело я носил.

— Непростое было время, — сказал я. — Сейчас уже лучше.

— Вижу, — кивнула Ева, воспользовавшись паузой, хлебнула из чашки, замерла на секунду. — Ой, чего это я?! Будешь?

— Буду, — кивнул я.

Она встала и вышла на кухню.

Оставшись один, я поднялся и подошёл к камину, притягивавшему мой взгляд с первой минуты в комнате.

Большой, из тёмного камня, с широкой полкой. Им давно не пользовались, и вряд ли он был нужен для отопления, скорее для красоты, но все равно выглядел он очень внушительно. Но кроме этого это был совершенно обычный камин. Я осмотрел его с разных сторон — ничего подозрительного.

[Ничего. Я ничего не чувствую, милый. Ни следа маны. Ни остаточного фона, ни наведённого контура.]

Я провёл пальцами по кладке. Шершавая, прохладная. Обычный камень. Обычная каминная полка с обычной шкатулкой. Но я был уверен, то видение было не просто так. И что-то в этом камине явно было, просто с первого взгляда я не мог определить, что.

Но пытаться копать глубже при хозяйке было нельзя, тем более в первый визит. Я вернулся на диван. Ева появилась с двумя глиняными кружками, от которых снова шел пар и запах горячего вина.

— Держи. — Она протянула кружку и снова устроилась в кресле. — Слушай, кстати. Я бы никогда не подумала, что увижу тебя в костюме. Ты выглядишь как чей-то дедушка на свадьбе. Что произошло?

Я пригубил нечто напоминающее глинтвейн.

— Стал владельцем лавки, — сказал я. — Лавки магических артефактов. На набережной Тихого канала.

Ева уставилась на меня. Кружка в её руке замерла на полпути ко рту.

— Ты? — не поверила она.

— Я.

— Лавки?

— Да.

— Ты — Петя Воронов, который три года принципиально отказывался работать кем бы то ни было, пока родительские деньги не кончились окончательно, потому что «работа — это рабство для тех, кому нечем заняться», стал владельцем лавки. Торговой лавки.

— С товарами, прилавком и помощницей, — подтвердил я.

Ева молчала. Потом рассмеялась, запрокинув голову.

— Нет, ты серьёзно. Я вижу, что серьёзно. Господи, если бы Лара это услышала, она бы лопнула. Она всё время говорила, что ты кончишь на улице, а ты — лавочник. Воронов-лавочник. — Она покрутила головой. — Мир перевернулся.

— Люди меняются, — сказал я.

— Не так. Не настолько. — Ева отпила из кружки и посмотрела на меня поверх края. — Тебя подменили, Воронов? Признайся.

Фраза попала ближе, чем она думала. Я усмехнулся.

— Возможно. Но мне в новой версии нравится больше. Спокойнее живется.

Ева хмыкнула, но спорить не стала. Допила в пару глотков, поморщилась, поставила кружку на подлокотник — видимо, подставки для посуды были ниже её достоинства.

Я поднялся.

— Ладно, мне пора. Лавка сама себя не откроет, — улыбнулся я.

— Петь.

— Да?

— Про квартиру. Серьёзно. Никому не говори!

— Я могила, — я изобразил жест, означающий закрывание рта на замок.

— Я не шучу. Если кто-нибудь из наших узнает, что я здесь, начнётся паломничество. А мне нужна тишина. Я работаю.

Я посмотрел на мольберт, на разбросанные тюбики, на акварели по стенам. Она действительно работала здесь основательно, судя по количеству незаконченных вещей.

— Не скажу, — пообещал я. — Но с условием.

Ева вопросительно подняла бровь.

— Я загляну ещё раз. Через несколько дней, — сказал я.

— Зачем?

— Устроишь мне выставку своих работ, — сказал я, кивнув на мольберт.

Ева помедлила. Потом пожала плечами.

— Ладно. Но если ты придёшь с Яблоковым или с кем-то из компании, я тебя не впущу.

— А если расскажу Ларе, где ты прячешься? — я позволил себе лёгкую улыбку.

— Тогда я расскажу Ларе, что ты стал лавочником. Посмотрим, кто пострадает больше.