На одной из улиц остановился, дом был похож. Серый фасад, лепнина. Но виноград оказался не виноградом, а плющом, и этажей было четыре, а не три. Не то. Я пошёл дальше.

В переулке за церковью нашёл ещё один кандидат — серо-голубой, с лепниной, три этажа. Но лепнина была другой: розетки и гирлянды, без единого листа. И улица шла не к реке, а параллельно ей.

После двух часов довольно быстрой, не прогулочной ходьбы, ноги устали, но не так, как я привык. В молодом теле усталость ощущалась иначе, чем в старом: не тупой болью в суставах, а просто тяжестью в мышцах, которая пройдёт после ночи сна.

Вернулся уставший, но не расстроенный. Город не бесконечен. Рано или поздно — найду.

Утром третьего дня Ася обнаружила, что один из флаконов на верхней полке стоит задом наперёд — этикеткой к стене. Она потянулась поправить, но не достала, подтащила табуретку, залезла и в процессе едва не уронила соседний флакон — тяжёлый, стеклянный, с притёртой пробкой.

Флакон завис в воздухе. На секунду, не больше — Лавка подхватила его, удержала и мягко вернула на полку. Ася замерла на табуретке с вытянутой рукой.

[Вот для таких случаев я и берегу силы.]

— Спасибо, — сказала Ася без обычного ехидства.

Днём было всего трое клиентов. Первая — девочка лет четырнадцати, которая пришла с записочкой от матери: «Три пучка полыни обыкновенной, один пучок зверобоя, банку лунной соли мелкого помола». Ася собрала заказ, девочка заплатила, поблагодарила и убежала.

Второй — клиент с амулетом на неправильной руке. Ася проверила, выяснила проблему, объяснила. Выяснение заняло пятнадцать минут и стоило мне изрядного количества терпения, потому что клиент настаивал, что «на какой руке носить — это суеверия».

[Имеет. Амулет привязан к доминантной руке владельца. Если он левша — на левую. Правша — на правую. Это не суеверие, это магическая механика.]

Я объяснил. Клиент ушёл, бормоча, что «раньше таких тонкостей не было». Ася закатила глаза. Третий клиент купил большой набор свечей и ушёл за две минуты — идеальный покупатель.

После закрытия я вышел на третью вечернюю прогулку. На этот раз в другую сторону: за Портовой набережной, в район, который Ася называла Литейным. Старые дома, узкие улицы. Я прошёл мимо закрытой аптеки, мимо трактира, из которого доносились голоса и звон посуды, свернул в переулок, вышел на улицу пошире.

Я шёл, и в какой-то момент улица начала спускаться.

Плавно, с тем мягким уклоном, который делает походку чуть легче, а взгляд — чуть дальше. Мощёная мостовая, булыжник — старый, обкатанный, с травой в стыках. В конце улицы блеснула вода. Река. И свет на воде — ровно такой, как в видении.

Я остановился. Сердце стукнуло чуть сильнее.

Дома стояли по обеим сторонам — плотно, плечом к плечу, в три-четыре этажа. Высокие окна, чугунные балконы. Женщина в тёмном платье вышла из подъезда третьего дома, посмотрела на небо, раскрыла зонт и пошла вниз, к набережной хотя не было ни намека на дождь. На подоконнике второго этажа сидела рыжая кошка и смотрела на меня с тем выражением, с которым кошки смотрят на всех: вежливое безразличие.

Та самая улица.

Я узнавал её даже не разумом, а чем-то глубже, и узнавание было безошибочным. Пошёл медленнее. Считал дома. Первый жёлтый, с белыми наличниками. Второй кирпичный, без штукатурки. Третий серый, с облупившейся краской.

Четвёртый.

Серо-голубой фасад. Следы старой покраски, по которой было видно, что когда-то цвет был ярче, насыщеннее. Лепнина над окнами второго и третьего этажа: листья, переплетённые с виноградными лозами. Работа старая, местами обколотая, но узор сохранился.

Парадная дверь тёмная, тяжёлая, с латунной ручкой. Я потянул и она открылась.

Подъезд пахнул камнем и старым деревом. Широкие ступени, кованые перила с балясинами, которые когда-то были начищены до блеска, а теперь потускнели.

Я поднимался медленно, но не из осторожности, а потому что узнавал. Ступени. Перила. Свет, падающий из высокого окна на площадке между этажами. Всё совпадало — вплоть до трещины в штукатурке на стене второго этажа, которую я видел в видении, хотя она мелькнула на долю секунды.

Первый этаж, второй. На площадках по три двери, с номерами на латунных табличках. За одной из дверей кто-то играл на пианино.

Третий этаж.

Дверь слева под номером семь.

Я стоял перед ней и смотрел на цифру. Семёрка была слегка покосившаяся — верхний шуруп ослаб, и табличка наклонилась вправо. За дверью была тишина. Кто-то здесь жил. Кто-то ждал.

Или не ждал. Я не знал, что за этой дверью, и Лавка, следящая из кармана для часов, не знала. Ритуал привёл меня сюда, но ритуал принадлежал Воронову, а Воронова больше не было. Впрочем, далеко не факт, что и он бы узнал это место.

[Ты нашёл.]

— Нашёл, — сказал я.

Поднял руку и постучал три раза. Ровно, не слишком громко.

Тишина. Потом шаги. Лёгкие, быстрые. Щёлкнул замок.

Дверь открылась.