Ася отступила на полшага. Сема не шевельнулся.

— Тут есть всё, что нужно! Всё! — мужчина ткнул бутылкой в сторону буфета, где на полке стояли ещё несколько бутылок. — Присоединяйтесь! Я угощаю!

Мы молчали. Мужчина замер, покачиваясь. Посмотрел на нас, по очереди: на Сему, на меня, на Асю. Глаза его потеряли фокус.

Веселье в его глазах мигнуло и погасло. Лицо стало рассеянным, потерянным, словно он забыл, зачем выбежал.

— Ну ладно, — сказал он тихо. — Ладно.

Развернулся и пошёл обратно, в боковой коридор, шлёпая босыми ногами. На пороге споткнулся, выругался негромко и скрылся за поворотом.

Ася повернулась ко мне. Лицо серьёзное, без следа прежнего любопытства.

— Он ходит, — сказала она. — Он стоит на ногах. Пётр, при такой мощности проклятья здесь все должны быть мертвецки пьяны. И это в лучшем, самом оптимистичном случае. А на самом деле за три недели в эпицентре люди уже должны были быть…

Она не договорила.

— Мертвы совсем, — закончил я.

— Да. Остаточный эффект свалил Олега Пирогова за один визит, и он до сих пор не может встать. Здесь, в источнике, где концентрация в десятки раз выше, за три недели у людей не должно было остаться шансов. Но этот мужчина ходит, разговаривает, приглашает гостей, и соображает даже что-то.

— Иммунитет?

— Возможно, — Ася нахмурилась. — Надо проверить.

Кроме мужчины во фраке, в зале не было ни одного живого человека. Тишина стояла полная. Но в любом случае, начинать нужно было с него.

— Надо его догнать, — сказал я.

Мы пошли в тот же коридор. Стены были увешаны картинами в золочёных рамах, ковровая дорожка на полу, потёртая и грязная. На одной из картин кто-то углём пририсовал усы и бороду портрету дамы в белом платье. На другой просто нарисовал кривое солнце с лучами. Под третьей картиной на полу валялись два яблочных огрызка и пустая бутылка.

Из комнаты в конце коридора раздался грохот. Мы ускорили шаг.

Этот же мужчина лежал на спине на полу перед рабочим столом. Стол был массивный, дубовый, заваленный бумагами. Часть бумаг рассыпалась по полу. Рядом валялся перевёрнутый стул, видимо использованный как ступенька. Мужчина стонал от боли и одновременно смеялся, глупо, тонко, прижимая руку к затылку. Похоже, он забрался на стол и свалился. Зачем забирался, знал только он.

Кабинет был обжитым. Здесь кто-то работал каждый день, и работал серьёзно. Ещё одно доказательство: недавно этот дом и эта деревня были нормальным, функционирующим хозяйством.

— Сема, — сказал я. — Держи его.

Сема подошёл, наклонился, скрутил ему руки, прижал к животу, сам сел ему на ноги. Тот дёрнулся, попытался вывернуться, но в таком состоянии сил у него было ненамного больше, чем у котёнка, пойманного за шкирку.

— Пустите! Это мое! — он забрыкался, попытался вывернуться. Сема перехватил его крепче, но без грубости. — Я буду… буду… жаловаться… — голос слабел с каждым словом. — В управу… к губерна…

Глаза закрылись. Голова откинулась набок. Раздался храп.

Переход от буйства к глубокому сну занял секунд пять. Не больше. Сема аккуратно отпустил его, потом поднялся. Немного подумав, взял с диванчика небольшую подушку и подложил ему под голову. Выпрямился, отряхнул руки.

Ася уже расстёгивала саквояж. Я закрыл дверь кабинета, чтобы никто не помешал, хотя мешать было некому: кроме нас и мужчины на полу, на первом этаже не было ни души.

Ритуалы она провела в том же порядке, что и у Олега, чтобы убедиться. Пепельная проба, потом нить отклика. Результаты были теми же.

Третий ритуал, проба на иммунитет, занял столько же времени. Ася работала молча и сосредоточенно, и мы с Семой стояли в сторонке, не мешая. Минута. Две. Три. Четыре.

Ася убрала руку от виска мужчины, открыла глаза и посмотрела на собственную ладонь. Потом на меня.

— Иммунитет есть, — сказала она.

Но, как оказалось, на этом еще ничего не закончилось.

Четвёртый ритуал был новым.

Ася достала из саквояжа холщовый мешочек с крупной серой солью. Опустилась на колени и начала высыпать тонкую дорожку вокруг лежащего мужчины, замкнутым кругом. Рука двигалась ровно, без рывков, и линия получилась аккуратной.

После чего Ася подожгла соль своим синим пламенем, та ярко вспыхнула, но потухла без какого-либо заметного эффекта уже через пару секунд. Но судя по лицу Аси, так и должно было быть.

Прошла минута. Соль начала менять цвет. Не вся сразу: зерно за зерном, медленно. Белая полоса на паркете темнела, становилась грязно-бурой. По внутренней стороне дорожки соль потемнела до почти чёрного.

Ася повернулась к нам.