Пока я укладывал инструмент обратно в саквояж, Ася завершила свой обход гостиной и дошла до дальней стены. Там, между окном и печью, стоял отдельный книжный шкаф, узкий, красного дерева, со стеклянными дверцами, и с того места, где я протирал щупы, было видно, что корешки за стеклом подобраны не по цвету и не по росту, а по какому-то своему порядку.

Ася встала перед ним и затихла.

— Это же все ваши, — сказала она наконец, не оборачиваясь.

— Все мои. — Поветский подошел и распахнул стеклянные дверцы. — Единственный шкаф в доме, где я ручаюсь за каждого автора. Смотрите, трогайте, тут можно.

Смотреть там было на что. Книги стояли от тонкой затрёпанной книжицы в бумажной обложке до солидных томов в тисненых переплетах, и многие в двух и трех изданиях кряду. Ася повела пальцем по корешкам и у середины полки палец ее остановился.

— Первое издание, — сказала она с придыханием. — У меня было четвертое. Оно желтое такое, дешевое.

— Помню, — кивнул Поветский. — Издатель тогда сэкономил на клее и на мне, ровно в такой очередности. Зато его было не жалко читать в дороге.

— А «Северный сад» где? — Ася пробежала глазами дальше по ряду. — А, вот он. Вот этот самый, с которого вы читали на Гончарной… то есть на Гончарной в Новограде. Смешно: вы живете на Гончарной, и чтения были на Гончарной.

— Совпадение из дешевого романа, — согласился Поветский. — В хорошей книге я бы такого не допустил, а жизнь пользуется, ей можно. Возьмите, не бойтесь. Ее и так больше всех читали и больше всех ругали, причем нередко одни и те же люди.

Ася вынула том бережно, двумя руками, подержала на весу, как чужого младенца, открыла где-то на середине и тут же закрыла, будто обожглась.

— Дома почитаю. То есть куплю и прочитаю. А эта тонкая, первая. Она про что? Я ее не нашла нигде и никогда. Ее же нет в лавках.

— И слава богу, что нет. — Он подошел, вынул тонкую книжицу, взвесил на ладони и поставил обратно. — Мне было двадцать четыре, я был уверен, что про любовь надо писать красиво. С тех пор я узнал, что про нее надо писать точно, а это почти противоположное. Так что она тут стоит для моего смирения.

Сема поднялся с кресла и подошел тоже, тихо, стараясь ничего не задеть плечом. Встал за Асиной спиной, поглядел на полки. Читал он далеко не бегло и по его лицу было видно, что стоит он не перед шкафом, а перед крепостной стеной, причем не одной, а сразу пятьюдесятью: вон их сколько, все до одной возведены этим человеком, и Ася знает каждую по имени. Он поднял было руку потрогать стекло дверцы, поглядел на свою ладонь, широкую, с въевшейся садовой землей у ногтей, и руку опустил, так и не коснувшись.

Я щелкнул замками саквояжа. Пора было поворачивать дело к дому, и поворачивать так, чтобы никто не понял, что его сегодня разыгрывали двое взрослых людей, пусть и по доброте душевной.

— Родион, — сказал я, — вопрос от ремесленника к ремесленнику, не для чтений. Пять десятков книг об одном и том же. Откуда вы столько идей берете?

Поветский посмотрел на меня, и я увидел, что вопрос он поймал на лету, вместе со всем его вторым дном, и что распорядится он им сейчас по-своему. Он прикрыл стеклянную дверцу, оперся плечом о шкаф и ответил не мне, а как бы всем сразу.

— Открою цеховой секрет. Для этого ремесла надо совсем немного: один раз влюбиться по-настоящему. Не в книжке, не понарошку, а так, чтобы земля поменяла наклон. Один раз, но по-настоящему. Дальше вся жизнь уходит на то, чтобы вспоминать, как это было, и записывать с разных сторон.

— Так и у меня, — сказал я, поймав себя на том, что киваю. — Механизмы устроены похоже. Один раз в жизни услышишь по-настоящему чистый ход шестерней, и потом шестьдесят лет ловишь его во всякой железке, которая попадает на верстак. Иногда почти получается.

— Вот, — Поветский поднял палец. — Мастер понял с полуслова. Разница только в том, что ваш чистый ход можно предъявить публике, а мой приходится всякий раз выдумывать заново.

— Один раз, — повторила Ася. — А если два?

— Значит, повезло вдвое. — Он повернулся к ней. — А вы, позвольте дерзость, влюблены? Спрашиваю из чистой корысти: мне важно знать, для кого я пишу.

Вопрос был подан безупречно, легким тоном светской болтовни, почти о погоде. Я успел подумать, что сейчас Ася вспыхнет, отбреет его в своей манере, и на этом мы благополучно откланяемся.

— Влюблена, — сказала Ася.

Сказала она это спокойно, сразу, не отрывая глаз от корешков, тоном человека, которого спросили, который час. Потом кивнула через плечо, на Сему.

— Вот, в него.

Стало очень тихо. Слышно было, как потрескивает печь, как где-то за стеной, в глубине квартиры, набирает голос обещанный чайник, и как на улице, под самыми окнами, переступает и всхрапывает лошадь поветского возка.