— Отчего же полно. По работе и почет.

— Миллионы… — глухо сказал Сема, потемнев лицом, и стал смотреть в окошко на своей стороне. — Да что там эти миллионы…

Поветский, сидевший напротив меня, поймав момент, когда Ася тоже отвлеклась на вид за окном, подмигнул мне и показал большой палец.

За окошком тянулись знакомые кварталы: снег на карнизах да галки на трубах. Возок катил мягко, разговор Аси с писателем зажурчал себе дальше.

Жил Поветский в бельэтаже углового дома с кариатидами, и квартира его оказалась ровно такой, какую я успел себе представить по пальто и возку. Прихожая размером с нашу кухню, светлый паркет, высокие двери.

В гостиной, куда нас провели, тепло дышала изразцовая печь, у окна стоял громадный письменный стол под зеленым сукном, заваленный исписанной бумагой, и по возрасту этих завалов было видно, что прибираться в них хозяин не позволяет никому.

А по стенам, в рамах, висели театральные афиши с его фамилией, набранной крупнее названий. Богато тут было без крика: вещи стояли дорогие, но обжитые, каждой пользовались.

Ася вошла и пропала. Двинулась вдоль стен, от афиши к афише, беззвучно шевеля губами.

Сема вошел следом, и с ним в этой квартире случилось то, чего не сумели сделать ни перепалка, ни дорога. Он остановился у порога гостиной, огляделся, стянул шапку и остался стоять, комкая ее в руках. А потом сел на самый край предложенного кресла, боком, словно боялся его продавить.

Плечи его, всю дорогу разведенные в позе вызова, опустились и съехали вперед. Он посмотрел на стол, на афиши, на высокий потолок с лепниной, потом на Асю, замершую перед афишами, и больше уже никуда не смотрел, а изучал собственные руки с шапкой.

— Чаю согреть? — спросил хозяин, оглядывая гостей. — Прислуга у меня приходящая, но чайник я и сам поставлю.

— Благодарствуем, — сказал Сема таким тихим голосом, что я его едва узнал.

Судя по всему, парень наложил то, что видел, на мои слова в возке. Столичные афиши в рамах, бельэтаж с кариатидами, десятки книг на миллионные аудитории. Венчал это все сам хозяин всего этого, статный и знаменитый, умный, обходительный, не высокомерный, вдобавок даже не злой, придраться не к чему.

Против такого масштаба у Семы имелись лишь собственные руки да огород при чужой лавке. Итог был написан у него на опущенных плечах.

[Милый, мальчика жалко. Он там совсем присох на своем кресле. Чините вашу игрушку и поворачивайте дело к дому.]

Поветский, вернувшись от дверей, за которыми, очевидно, скрывалась кухня, взглянул на Сему раз, другой, и веселье в его глазах притухло. Он посмотрел на меня уже безо всякого вопроса, скорее с признанием: доигрались, дескать, хозяин, перегнули.

Я коротко опустил веки: вижу. Розыгрыш кончился сам собой, оставалось его достойно свернуть. И так, чтобы без последствий.

Глава 6

Для начала я занялся тем, ради чего мы официально приехали. Голограф, изящный прибор в корпусе из лакированного дерева, стоял в одном из углов кабинета. Перед ним на паркете разворачивался съемочный контур: тонкий металлический обод, тоже в кожухе из дерева. Я снял кожух, осмотрел обод.

Дело было довольно простое на самом деле. Нужно было просто замкнуть несколько контуров, разорванных слишком грубой попыткой Поветского настроить прибор.

— Ася, — позвал я, не оборачиваясь. — Посмотри поле, будь добра. След, о котором я говорил.

Ася оторвалась от афиш, подошла и добросовестно повела ладонью вдоль рваной дуги контура, прикрыв глаза. Колдовать тут было не над чем, и мы оба это знали, но она явно думала, что я сыграл этот спекталь, чтобы помочь лично ей попасть домой к кумиру.

— Чисто, — сказала она. — Поле пустое, следов нет.

— Прекрасно. Значит, обойдемся механикой, — ответил я.

Дел тут было на пятнадцать минут неспешной работы. Я запаял стыки контуров, проверил все, потом покопался в настройках голографа, закрыл кожух, поднялся.

— Проверяйте. Я расширил зону до двух метров двадцати в высоту.

Поветский ступил в контур. Обод зажужжал, считывая образ, Поветский сделал пару пассов руками, крутанулся вокруг своей оси. Потом вышел из контура, жужжание прекратилось.

Я нажал на голографе кнопку активации и в ободе на том же самом месте появилась точная копия писателя. Скорее всего он использовал его для отработки артистизма или чего-то подобного. Живой обошел снятого, начавшего в цикле повторять всего его жесты.

— Превосходно, — сказал он. — Правда, теперь видно все, что мне знать о себе не хотелось бы, но это уже издержки. Великолепный прибор, господа, рекомендую: незаменим для человека, которому предстоит выходить к публике.

Ася смотрела на двух Поветских, приоткрыв рот. Сема смотрел на него же с кресла, и по его лицу было видно, что второй Поветский, в понимании Семы, был уже лишним: ему и первого хватало с избытком.