Сема посмотрел на нее, потом на человека. Тот стоял, разведя руки, всем видом показывая, что он тут ни при чем и вообще зашел починить прибор.

— Тогда я подсоблю со сборами, — сказал Сема тоном глубоко оскорбленного достоинства, подошел, подхватил мой ящик с инструментами и понес к дверям.

Он уже взялся за дверную ручку, когда мне окончательно стало ясно, что отпускать такой день просто так нельзя. Гость откровенно забавлялся, как и я, а парню шла на пользу небольшая встряска, Ася же наслаждалась моментом встречи. Грех было не воспользоваться.

— Одну минуту, — сказал я, ставя саквояж на прилавок. — Родион… простите, не спросил отчества.

— И не спрашивайте. Просто Родион: отчество я лет двадцать как оставил издателю для договоров.

— Родион. Прежде чем ехать, должен вас предупредить: случай у вас может быть не такой простой, как кажется.

— Вот как?

— Регулировочное кольцо, которое вы провернули, должен быть связано с контурами съемки. Контуры я поправлю. Но прибор ваш снимает живого человека, а живой человек, побывавший в поле разлаженного иллюзорного прибора, может оставить в нем след. Такие вещи по железу не видны, тут нужен колдовской глаз. Ася у меня, как вы уже слышали, по колдовской части. Возьмем ее с собой, пусть посмотрит поле на месте.

Тишина в зале вышла превосходная. Ася посмотрела на меня так, будто я на ее глазах достал из рукава живого голубя. Поветский смотрел на меня с глубоким, вдумчивым уважением одного жулика к другому. А Сема у дверей медленно опустил ящик на пол.

— Петр Алексеевич, — начал он, — так ведь вы сами сказали, дело несложное.

— Несложное. Если след чистый, — со всей серьёзностью ответил я.

— А если не чистый?

— Тогда хорошо, что с нами будет колдунья.

— Ей лежать надо. Ездить ей рано.

— Сема, — сказала Ася голосом, от которого у меня на полке тихо звякнули склянки, — еще одно слово про «лежать», и лежать будешь ты.

Сема набычился и посмотрел на меня в последней надежде на союзника. Я стоял с прежним серьезным лицом. Тогда он выпрямился во весь свой рост, одернул рубаху и объявил:

— Тогда и я еду. Ящик тяжелый. Понесу.

Я вопросительно взглянул на Поветского: гость все-таки звал к себе одного мастера, а получал целую экспедицию. Поветский в ответ едва заметно развел ладони и прикрыл глаза, всей мимикой изобразив радушие до самых границ своей квартиры. Похоже, ему и самому было любопытно, чем это кончится.

— Собирайтесь, — сказал я. — Лавку закрываем.

Ася взлетела по лестнице за шубкой быстрее, чем я договорил. Сема пошел одеваться следом, тяжело и с достоинством.

[Милый, ты хоть сам-то запомни, что насочинял, а то ведь спросят.]

— Запомню, — сказал я вполголоса, надевая пальто. — Присмотри тут.

[Присмотрю. И за вами присмотрю. Такое представление без меня не обойдется.]

Через десять минут лавка была заперта, Хоня усажен на прилавок в караул, а мы вчетвером грузились в возок Поветского. Возок был хорош, на мягком ходу, но строили его в расчете на седоков обычного размера, а не на двух молодцов по семь пудов каждый.

Сема, твердо намеренный сесть между Асей и писателем, в дверях возка столкнулся с простой геометрией. Причем геометрия сработала максимально против Семы.

Поветский был настолько широк из-за возрастной грузности, что рядом с ним на сидении не помещался даже я и на узкое место, остающееся рядом с писателем, влезть смогла только Ася. Нам же с Семой досталось противоположное сиденье, причем, чтобы двое великанов не пихались коленями, Сема сел напротив Аси, а не напротив Поветского, на что, вероятно, рассчитывал, чтоб всю дорогу недовольно буравить его взглядом.

— Так что же новая книга? — начала Ася прежде, чем возок свернул с набережной. — Вы сказали, зима. А герои? Хоть намеком.

— Намеком: она старше его и не верит ему ни единому слову. Первые сто страниц права она.

— А потом?

— А потом за правоту приходится платить, как и всем нам.

— Ты же не читаешь давно, — не выдержал Сема. — Чего расспрашивать?

— Бросила, потому что в Лавку ушла с головой, — легко отозвалась Ася, даже не повернувшись к нему. — А теперь возьмусь снова. После сегодняшнего непременно возьмусь. И на чтения пойду. Вы ведь будете читать в Грозове?

— Весной собираюсь.

— Вот. Пойду и сяду в первый ряд.

Сема поглядел на нее, на писателя, на зимнюю улицу за окошком и «случайно» наступил Поветскому на ногу, за что Поветский извинился первым, после чего продолжил светскую беседу с Асей и все как-то стихло.

Я решил, что угли пора поворошить.

— Представляешь, Сема? — сказал я задумчиво, глядя в окошко. — Пятьдесят книг, и каждую читают миллионы женщин. Каких высот человек достиг своими руками и умом, а держится просто, запросто в лавку зашел, попросил помощи, а не поставил перед фактом. Уважаю таких. Бери пример!

[Ты ужасный человек, милый. Обожаю тебя.]

— Полно вам, — сказал Поветский, светясь.