Я уговорил Варю начать заняться хотя бы рисованием, но ее страстью до сих пор была скульптура, и я уже некоторое время вынашивал идею снять для нее небольшую студию, чтобы она могла заниматься любимым делом. Так что было бы глупо не воспользоваться таким шансом.

Я достал карточку:

— Воронов, лавка на Тихом канале. Если после того, как сами съедете, сведете меня с хозяином до того, как он начнет искать сам, буду обязан. Задаток внесу сразу, бумаги оформлю без волокиты и без торга, если цена честная.

Костя взял карточку, прочел и поднял на меня округлившиеся глаза.

— Так это вы Воронов? Который… — он оглянулся на гостей и понизил голос, — который, как говорят, государственный кризис в отношениях с Британией порешал? Да я для вас не то что с хозяином, я вас с самим Самойловым сведу!

— Это не обязательно, — покачал я головой. — Владельца помещения будет вполне достаточно.

Мы ударили по рукам: ладонь у Кости была сухая, в несмываемой глине, хорошая рабочая ладонь. Он спрятал карточку во внутренний карман и застегнул его на пуговицу.

Я отошел к проему и нашел глазами Варю. Она стояла в другом конце гостиной, показывала пожилой паре картины на стене и смеялась, запрокинув голову. Постоял так с полминуты, глядя на нее через весь зал поверх чужих голов, потом убрал записанный Костин адрес во внутренний карман, к часам, и пошел разливать дальше.

К одиннадцати часам праздник дозрел до торта. Из кухни, распахнув обе створки, вышла процессия: впереди Лара, раскрасневшаяся и торжественная, за ней Николай, который нес на вытянутых руках блюдо с тортом в три яруса, белым, с сахарными яблоками по кромке. Гости грянули, кто-то бросился гасить верхний свет, виолончелист ударил туш, и граммофон, оставшись без присмотра, доигрывал свое в общем шуме.

Сема, стоявший рядом со мной, проводил торт взглядом.

Торт водрузили на большой стол. Лара встала возле, Николай отступил было в тень, но она, не глядя, поймала его за рукав, и он остался стоять рядом.

Пошли тосты. Бородатый живописец говорил долго и красиво, про дом, в котором отогрелась половина присутствующих. Барышня в очках подняла бокал молча и села, покраснев до ушей. Гурман предложил выпить за кухню, был поддержан единогласно.

Ася с Семой чокнулись через стол так осторожно, будто боялись разбить не бокалы, а вечер. Кречет поднялся с бокалом, дождался тишины, полной и общей, и начал:

— Лариса, душа моя. Все уже выпили за твой дом, за твой стол и за твое сердце, в котором мы все квартируем без всякой платы. Я предложу последнее, чего тебе недостает, потому что все прочее у тебя есть. Выпьем за удачу в личной жизни! Чтобы в этом доме, где счастливы все, стала наконец счастлива и хозяйка. И чтобы за это счастье кто-нибудь отвечал лично!

Стол грохнул одобрением, зазвенели бокалы. Лара засмеялась вместе со всеми, начала отвечать: «Типун тебе, Валерьян, какая еще личная…», и на середине фразы глаза ее сами, помимо всякой воли, ушли вбок, туда, где стоял Николай.

Николай смотрел на нее. Не в бокал, не поверх голов, как весь вечер до кухни, а прямо на нее, и не отвел глаз, когда их взгляды встретились. Секунду или две они смотрели друг на друга посреди общего шума, после чего Николай медленно, серьезно наклонил голову, будто бы соглашался стать тем самым человеком из слов Кречета.

Потом Лара моргнула, махнула рукой на хохочущего писателя, и все покатилось дальше: торт с чаем, тосты, а потом кто-то запел под виолончель.

Но мы с Варей видели то, что видели. Варя стиснула мой локоть обеими руками.

— Ты заметил? — прошептала она. — Нет, ты заметил?!

— Я заметил. Дыши.

— Два часа они были наедине! Я умру, пока узнаю, о чем они там…

— Не узнаешь. И не надо. — Я накрыл ее руки ладонью. — Такие вещи не для пересказа.

Торт оказался ровно таким, каким грозился с виду. Мне достался кусок с сахарным яблоком, и я успел съесть половину, когда рядом деликатно откашлялись. Господин с печаткой стоял передо мной, держа табакерку в одной руке, а другую уже запуская во внутренний карман.

— Воронов. Я вот что подумал: вторник вторником, а вещица-то при мне. Чего ей ждать? Вы бы одним глазком, между тортом и чаем…

— Я ем, — отрезал я, возможно, более резко, чем было бы вежливо, но совершенно не собираясь раскаиваться в таком тоне. — Во вторник. В полдень.

— К полудню, — повторил он, чуть вздоргнув и отвернувшись.

Разъезжаться начали за полночь. Прихожая наполнилась пальто и прощаниями, кто-то долго искал вторую калошу, студенты консерватории, так и не сыгравшие после торта, обещали Ларе отдельный концерт к лету.

Внизу просыпались извозчики и разбирали седоков. На лестнице кто-то из студентов уронил футляр, футляр раскрылся, и по ступеням запрыгала канифоль. Ловили ее втроем, со смехом, до самого парадного.