— Я не могла остановиться. Вся злость, которую я копила, вскипела и вырвалась наружу. Возможно, я бы его убила. Я оглядывалась, искала, чем можно ударить, если он поднимется и снова пойдёт на меня, но меня остановил голос папы. Клянусь, я услышала, как он сказал — «Ты лучше этого, Ангел. Уходи сейчас».

Ещё одна крупная слеза скатывается по её лицу, пока она раскрывает передо мной свою историю, и Айви тут же её смахивает.

— Поэтому я со всех ног бросилась к машине, села, уехала и больше ни разу не оглянулась. Через два дня появилась у тебя на пороге, а остальное уже история.

Я выдыхаю, даже не осознавая, что всё время задерживал дыхание, и съезжаю на обочину сельской дороги, по которой мы едем, как раз когда начинает садиться солнце. День был долгим, и мне просто нужна секунда, чтобы посмотреть на неё. Я думаю о том, как она приехала на моё ранчо, имея при себе лишь несколько вещей и надежду.

Блядь, как же я рад, что она вытерпела всё моё дерьмо и осталась.

— Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти. Но, блядь, если ты никому больше не рассказывала, если никто не знает этой истории, я хочу, чтобы ты знала — я чертовски тобой горжусь. Горжусь, что ты получила необходимую помощь. Горжусь, что тебе хватило смелости дать ему отпор, прежде чем он смог причинить тебе боль или посягнуть на тебя.

Я обхватываю ладонью её челюсть и провожу большим пальцем по скуле.

— Тебе больше никогда не придётся его бояться. Я никогда не позволю ему причинить тебе вред.

Айви поднимает руку и накрывает мою ладонь на своей щеке. Она улыбается, хотя глаза всё ещё блестят от слёз.

— В том-то и дело, Уэйд. Мне не нужно, чтобы кто-то меня спасал. Единственное, что хоть немного меня пугает, когда я наконец сорвалась после того, как так долго держала всё в себе, я могла убить его за то, как он со мной обращался, и ни одной грёбаной секунды не пожалела бы.

Совершенно не тот ответ, которого я ожидал. И, блядь, не знаю, как возможно, но, кажется, я схожу по ней с ума ещё сильнее, чем пять секунд назад.

— Но ты выглядел ужасно горячим и взбешённым, когда там защищал мою честь, — добавляет она с улыбкой.

Как обычно, она меняет направление за две секунды. Одного лёгкого изменения в тоне её голоса достаточно, чтобы кровь в моих венах побежала быстрее. Айви — прекрасный ураган, и она всегда на шаг впереди меня.

Одна мысль о том, что кто-то заставлял её чувствовать себя недостаточно хорошей, пробуждает во мне ярость, которой я прежде никогда не испытывал. Но что я чувствую сильнее всего?

Гордость.

Она справится сама. Ей не нужно, чтобы я решал всё за неё. Я никогда прежде не встречал женщину, похожую на неё.

И это, чёрт возьми, освежает.

Она чертовски сильная.

Глава 26

— Ты всё ещё кажешься напряжённым. Выпей ещё, шеф, — говорю я несколько часов спустя, подзывая бармена к нашему краю стойки.

Субботняя вечерняя толпа в «Luke’s 32 Bridge» не разочаровывает. Огромное открытое пространство с баром в центре, и сейчас оно заполнено людьми, готовыми отрываться в стиле кантри.

Мы выпили всего по два напитка, а я уже второй вечер подряд вспоминаю, почему так люблю Нэшвилл. Толпы, звуки, льющиеся из каждого паба на Бродвее, подлинные корни кантри-музыки, которые какое-то время расцветают здесь, чтобы потом их сорвали и отдали массам, а на их место посадили новый урожай талантов и заботливо растили, пока и они не будут готовы.

— Нэшвилл — твой город, — говорит Уэйд, потягивая бурбон.

Бабочки, которых я раньше чувствовала рядом с ним, теперь пьяны и совершенно вышли из-под контроля у меня в животе, пока он смотрит мне в глаза в тусклом свете бара. Сегодня было так хорошо поделиться с кем-то своей историей, и то, как Уэйд просто слушал и утешал меня, ещё долго будет жить в моём сердце. Я рада, что первым человеком, которому рассказала, оказался именно он. Я даже не понимала, насколько мне нужно было выговориться, пока не сделала этого.

Теперь я просто чувствую себя… свободной.

Я улыбаюсь ему снизу вверх, стараясь игнорировать, насколько великолепно он сегодня выглядит. Выцветшие джинсы и идеально сидящая фланелевая рубашка, плотно обтягивающая сильные плечи, а ещё на нём снова проклятая кепка «Титанов», надетая задом наперёд. Он — воплощение сурового, мужественного совершенства.

— Я так сильно его люблю, — говорю ему. — Только подумай, сколько талантов выступало в этом самом баре, в соседнем, в том, что через дорогу. Да чёрт, мужчина на сцене прямо сейчас может оказаться следующей большой звездой кантри. Покажет только время, — говорю я, когда к нам подходит бармен.

Я приподнимаюсь на перекладине, чтобы оказаться ближе и он меня услышал.

— Ещё два, — улыбаюсь я ему.

Он кивает и протягивает мне ещё две порции нэшвиллского размера.