— Я пыталась сражаться с ним, — говорит она, очевидно имея в виду человека, с которым ей приказали биться. К настоящему моменту многие уже прошли инициацию в Фиаму, а это значит, что несколько человек погибли. Я осекаюсь. Нет, не погибли. Их убили. Схватили, посадили в клетку, а потом использовали как пример. Какими бы ни были их преступления, это не может быть настоящим правосудием.

Желудок скручивает, желчь подкатывает к горлу.

— Но он был слишком силен. Я споткнулась, и он навалился на меня… — она захлебывается новым рыданием. — Я отбивалась как могла, изо всех сил.

Она выглядит такой побежденной, к тому же слишком бледной, с прилипшими к вискам влажными рыжими кудрями. В голове вспыхивает тревога.

— Но ты прошла, Трин, — говорю я, пытаясь ее утешить. — Все закончилось. Осталось только одно испытание. Ты справишься.

— Я не прошла, — стонет она. — Я не смогла его убить… но он тоже не смог убить меня. Они назвали это ничьей. Так что, по правилам инициации, они позволяют мне попробовать еще раз, но я обязана завершить оба следующих теста. Этот не засчитали.

Это не идеальный исход, но и не безнадежный. На самом деле, мы с ней в похожей ситуации. Я не отвожу взгляд от ее глаз, по щекам которых катятся слезы, — в них плещется отчаяние.

— Трин, случилось что-то еще? — Я осматриваю ее с ног до головы, пока она тянется к воротнику пальто и оттягивает его, обнажая длинную гноящуюся рану, рассекающую ключицу. Я не эксперт, но она уже сочится и выглядит инфицированной.

— Небеса! — восклицаю я, выпрямляясь и протягивая руки, не касаясь ее, боясь сделать хуже. — Нам нужно немедленно показать это кому-то.

— Какой смысл? — спрашивает она, и ее глаза наполняются слезами. — Меня вот-вот изгонят из Общества. Я бы предпочла умереть. Что угодно лучше, чем это унижение.

Она делает судорожный вдох, ее веки смыкаются, а голова клонится вбок. Мне кажется, она на грани обморока.

— Тринити, — говорит Эдвард, осторожно встряхивая ее.

Он смотрит на меня, волосы падают ему на глаза, как будто я знаю, как это исправить.

— Кто-нибудь знает? — спрашивает Тринити хриплым, надтреснутым голосом.

Когда я не отвечаю, она открывает глаза.

— Не уверена, — говорю я.

Даже внутри Общества существуют иерархии, и семья Робинсов не относится к числу значимых. Это значит, что Тринити всегда пользовалась привилегией оставаться в тени, и каждый её шаг не вызывал волну сплетен. Тем не менее, провал инициации — это пятно на репутации любой семьи.

Вот в чем на самом деле суть Эмери… в решении, кто достоин ресурсов Общества, а кто нет. В том, что все мы — лишь обуза, и, подобно больному растению, нас обрезают, чтобы вся лоза не погибла.

Я всегда понимала это на каком-то уровне, но сейчас, видя отчаяние Тринити и только что ощутив на себе гнев отца, эта истина пронзает меня насквозь.

Мои губы сжимаются от разочарования, пока я думаю о полной бессмысленности этой системы. В чем вообще смысл всего этого? Я качаю головой. Такие мысли мне противопоказаны. Каждое утро нам напоминают, в чем смысл. Без этого порядок внутри Нового Манхэттена рухнул бы. Жизнь каждого оказалась бы под угрозой — от Общества и винтиков системы до Пустых.

— Нет, — твердо говорю я. — Мы доставим тебя в медицинский блок. — Я делаю знак Эдварду, который двигается так, словно пробирается сквозь застывший бетон.

— Помоги ей подняться, — говорю я, стараясь не сорваться на крик. Он явно в шоке.

Голова Тринити снова безвольно повисает, сознание покидает её, и я готова убить того, кто позволил ей уйти с испытания с такой раной. Но именно так поступает Общество. Они заботятся о своих, пока ты им полезен.

Но Тринити все еще часть Общества, и я не позволю никому так просто списать её со счетов.

Мы с Эдвардом тащим её по коридору, стараясь защитить её голову. Она постоянно отключается, всем весом наваливаясь на нас. Она всегда ненавидела то, что такая низкая, но сейчас я благодарна, что она такая крошечная.

— Когда ты её нашел? — тихо спрашиваю я Эдварда.

— Около часа назад, — отвечает он. — Она лежала без сознания, прислонившись к перилам.

Я вспоминаю, где была час назад. Получала нагоняй от отца, в то время как Тринити была нужна мне.

— Я разбудил её, а она просто начала кричать и плакать, — продолжает он, сам почти на грани слез. Его голос срывается, он качает головой. — Слава Небесам, что ты пришла. Я не мог заставить её даже послушать меня.

Я с трудом сглатываю, пытаясь подавить жжение в горле.

— Лифт в той стороне, — говорю я. Я почти уверена, что медблок находится на третьем уровне, на пару этажей ниже. Тринити наваливается на меня всей тяжестью, едва не сбивая с ног. — Подними её ноги.

Пока мы пытаемся подхватить её, из-за угла выходит знакомая фигура, и я подавляю желание простонать.

Рук.