В субботу после обеда Николь загорала на заднем дворе и почти дочитала роман, который стащила у Логана, когда в дверь позвонили. Неро, дремавший на нагретом солнцем клочке травы, прижавшись позвоночником к её голени, испуганно гавкнул и помчался к двери, задрав хвост.

Николь загнула уголок страницы, сунула книгу под мышку, прошла через открытую раздвижную дверь и направилась в прихожую.

У неё всё оборвалось внутри.

Грудь словно сдавило.

Разгорячённое солнцем тело мгновенно похолодело.

Весь свет этого дня — долгая прогулка с Мари по Стрэнду; получасовой разговор по видеосвязи с Пейдж, почти полностью посвящённый интернет-расследованию новой девушки их младшего брата; нелепые, местами откровенные сообщения, которыми они с Логаном перебрасывались, пока он коротал время в аэропорту Монтерея, — погас в одно мгновение.

Потому что через боковое окно у входной двери на неё смотрела Синтия Спайер — с напряжённым лицом, теннисными браслетами на запястье и идеально уложенным медово-русым каре. Её тонкие губы были плотно сжаты, а ледяные голубые глаза пристально изучали невестку.

Николь с трудом сглотнула комок в горле.

Синтия натянуто, любезно улыбнулась и кивнула в сторону двери.

— Синтия, — сказала Николь, приоткрывая дверь ровно настолько, чтобы войти. Неро тут же просунул морду между её дрожащими коленями. — Гейба… Гейба нет дома. Он в Аспене.

— Я знаю, где находится мой сын, дорогая, — ответила Синтия, заходя внутрь.

Она поставила свою белую сумку Chanel с клапаном на консоль в прихожей и медленно огляделась, задержав взгляд на недопитом стакане холодного кофе, оставленном на нижней ступеньке лестницы, на джинсовых шортах, брошенных в прихожей, и на следах песка, земли и самого лета, тянувшихся по коридору — беспорядке, который Николь так и не убрала.

— Вам что-то нужно? Я…

— Ты отпустила свою помощницу? — спросила Синтия, проходя на кухню.

Она провела ухоженными пальцами с идеальным маникюром по мраморной столешнице кухонного острова с выразительными прожилками, а затем медленно окинула Николь взглядом с головы до ног.

Николь так и стояла на месте, прижимая книгу к животу и отчаянно жалея, что на ней нет ничего, кроме старого купальника и потёртой кепки с логотипом «Кардиналс». Она мечтала оказаться сейчас хоть в чёртовом зимнем комбинезоне на десять размеров больше. Лишь бы перестать чувствовать, как мать её мужа изучает каждый сантиметр её дома, каждый сантиметр её тела — каждую растяжку, каждый облупившийся ноготь, каждый секущийся кончик волос, — чтобы добавить всё это к своей десятилетней коллекции крошечных промахов Николь.

— Я как раз собиралась уходить. Я…

— Габриэль сказал, что фотографии моего внука есть только у тебя. Я хотела бы их увидеть.

Николь кивнула и подошла к письменному столику напротив кладовой. Склонившись над ним, она перебрала стопку писем, несколько списков покупок и пару случайных идей для подкаста, нацарапанных на старых чеках. Найдя конверт из клиники, она достала глянцевый чёрно-белый снимок и протянула его Синтии.

Та несколько секунд внимательно рассматривала изображение.

— Наконец-то ты станешь матерью, Николь. После всего, через что прошло твоё тело. Это очень волнительно.

— Да.

Синтия снова посмотрела на снимок, затем подняла взгляд.

— Ты не предложишь мне чаю?

Николь растерялась.

— Я… я не знала, что вы останетесь.

Она машинально подошла к электрическому чайнику и включила его.

— Это займёт всего минуту.

— Холодного, Николь. Сейчас август.

Николь замерла.

— У меня нет… Я…

— А если кто-нибудь заглянет?

— Ко мне никто не заглядывает.

Синтия усмехнулась, положила снимок УЗИ на столешницу и медленно подтолкнула его к Николь. Та невольно вздрогнула, когда фотография заскользила по мрамору.

— Мы обе знаем, что кое-кто сюда всё-таки заглядывает, дорогая. И это не мой сын.

Пульс Николь участился. Она потирала шею, а по коже быстро расползались горячие красные пятна.

— Зачем вы сюда пришли? Что вам от меня нужно?

Синтия слегка наклонила голову.

— Я пришла поговорить о моём внуке.

— Вам стоит поговорить об этом с Гейбом.

— Мой сын предан своей семье. Он понимает свою ответственность перед тобой и этим ребёнком. С ним мне больше нечего обсуждать. А вот ты, похоже, забыла, на что подписалась.

Николь вцепилась влажными ладонями в край барного стула и медленно глубоко вдохнула.

— Я подписалась на то, чтобы любить его. А все остальные игры, в которые играет ваша семья…

— Я разговаривала с твоей матерью, Николь.

— Что?

— Я просто взяла телефон и позвонила твоей матери. Она за тебя переживает. Говорит, что ты почти ей не звонишь, что ты…

— Мне тридцать два года! Зачем, ради всего святого, вы звонили моей матери?