Что где-то глубоко внутри — так глубоко, что только теперь она начинала это понимать, — она, должно быть, всегда знала правду.

И что она причинила ему боль.

По-настоящему.

Очень, очень сильную.

Когда Николь закончила, они обе уже плакали.

И опоздали на ужин на целый час — ужин, который ни одна из них всё равно не собиралась есть.

— Мама переживёт, — сказала Пейдж. — Если честно, за всё это время именно от неё поддержки было меньше всего.

— Думаю, ей просто тяжело… из-за папы.

— Да к чёрту папу.

Николь покачала головой, туже затягивая бинт на ладони.

— Всю жизнь, — сказала она, — с тех пор как мы стали достаточно взрослыми, чтобы понять, что происходит, я осуждала маму за то, что она осталась. Мне казалось это… жалким, понимаешь? Что мы все вынуждены притворяться счастливой семьёй. А когда я узнала про Гейба, я разозлилась ещё сильнее.

— Потому что сама почувствовала эту боль?

— Да. Потому что это было ужасно больно. Потому что он заставил меня чувствовать себя полной дурой. И вдруг я всё поняла. Поняла, что мама каждую ночь ложилась рядом с папой, зная, где он был, и делала вид, будто это ничего не значит. Будто такие вещи можно просто пережить и идти дальше.

Пейдж включила обогрев лобового стекла. Их забытые десерты стояли на панели.

— Кто знает, о чём тогда думала мама? Она никогда не была человеком, который открывает душу.

— Но вот в чём дело, — сказала Николь. — Кажется, теперь я понимаю. Кажется, я знаю, почему она снова и снова принимала его обратно. По крайней мере, в самом начале. Она боялась. Мы были совсем маленькими. Ей, должно быть, было очень, очень страшно. А потом… потом она просто привыкла. Это стало её жизнью.

— Но ты — не мама, Ник. Это не твоя история.

— Я знаю. Поверь, знаю. Но мне страшно. Я не уверена, что справлюсь одна. Я никогда ничего не делала одна. С пятнадцати лет рядом со мной всегда был какой-нибудь парень. Всегда был кто-то.

— Конечно, справишься, — сказала Пейдж. — Посмотри, через что ты прошла ради того, чтобы родить ребёнка. Ты невероятная.

— Не думаю, что ад, через который ты прошла ради ребёнка, автоматически делает тебя хорошей матерью. Да и дать этому малышу мне нечего. У меня нет работы. Нет жизни. Дом принадлежит Гейбу. Я подписала брачный договор. Да, это Калифорния, так что совсем ни с чем я не останусь, но я сама позволила этому случиться. Я перестала работать, прекрасно понимая, что подписываю.

— Ты ошибаешься, ясно? Ты не одна. У тебя есть я. У нашей компании есть офис в Венеции — уверена, я смогу перевестись туда на полгода. Или возьму отпуск и приеду к тебе, когда родится малыш. И у тебя будет Мари. Ты найдёшь работу. Ты справишься.

— Мари? — Николь сквозь слёзы рассмеялась. — Мари даже младенцев на руки не берёт. Она считает, что они заразные.

— Твоего ребёнка возьмёт. Обещаю.

Николь вытерла глаза и прислонилась лбом к стеклу. Сент-Луис был холодным, мокрым и весь мерцал огнями.

— У нас всё было бы хорошо, — сказала Пейдж. — Ты ведь понимаешь это, да?

Николь молчала.

— Я не говорю, что развод — ерунда. Конечно, нет. Но мама могла уйти. Могла встретить человека, который действительно хотел бы просыпаться рядом с ней. Или просто решить, что не станет проживать жизнь с тем, кто снова и снова причиняет ей боль. И знаешь что? Я правда думаю, что с нами всё равно всё было бы хорошо.

63 День Благодарения

Николь перевернулась на диване у родителей и натянула плед на своё ноющее тело. После на удивление спокойного ужина в честь Дня благодарения дома остались только они с Пейдж. Родители Николь ушли к соседям выпить по бокалу. Итан отправился со своей девушкой на послематчевый костёр, где собирались его школьные друзья. А Николь и Пейдж, как обычно, предпочли валяться в спортивных штанах и поглощать столько фильмов и сериалов BBC, сколько вообще способен выдержать человек.

— Точно не хочешь кусочек? — спросила Пейдж, плюхаясь на другой конец дивана. Из тёмно-синей миски для хлопьев выглядывал огромный ломоть тыквенного пирога — без масла, без яиц и, казалось, без малейших признаков жизни. Из кухни доносилось ровное гудение посудомоечной машины. — Клянусь, он вкусный.

Николь покачала головой.

— Тебе всё равно придётся что-нибудь съесть, Ник. Уже несколько дней прошло.

— Не могу.

Пейдж поставила миску на журнальный столик.

— Ты правда его любишь, да?

Николь натянула плед до самого носа и закрыла глаза.

— Очень. Очень сильно.

— Тогда почему бы тебе просто…

— Я больше не хочу об этом говорить, ладно? Пожалуйста. Это уже не имеет значения. Всё кончено.