— Да. Оперативные сотрудники профилактики присматривали за юными правонарушителями, регулярно с ними беседовали. Старались найти общий язык, не читая нравоучений. Стать человеком, которому они со временем начинают доверять и которого действительно слушают. Поэтому мы брали на эти должности молодых полицейских, чтобы они могли стать добрыми старшими братьями или сёстрами в среде, где хватало дурных примеров.

— У меня был коллега, Ронни Стиансен, который первый год после Полицейской академии проработал в вашем отделе.

— Да, верно. Какая трагическая авария. Постойте, теперь я вспомнил Брандта. Худой, такой эксцентричный тип художника?

— Пожалуй, да.

— Помню, он очень привязался к Ронни. Даже можно сказать, слишком. В этом и была его проблема.

— Проблема?

— Детдомовец. Нарушение привязанности. Бродячий кот, который идёт за тобой до самого дома и просится внутрь, понимаете?

Ночами он проникал в машины, но ничего не крал. Просто сидел там совершенно один на заднем сиденье. Объяснял Ронни, что автомобиль кажется ему самым личным местом — даже более личным, чем дома. В машине, по его словам, можно приблизиться к владельцу. Познакомиться. Если машина семейная, а обычно так и было, он мог почувствовать себя членом семьи. Безумие, верно? Но все мы иногда немного сходим с ума. Как бы там ни было, насколько помню, с Брандтом всё закончилось хорошо. В отличие от бедняги Ронни. Харри Холе… Я не путаю, или это вы ехали с ним, когда Ронни разбился насмерть?

Харри откашлялся.

— Я был в машине. Спасибо за помощь, Рёрвиг.

— Рад, если помог. Если действительно помог.

Харри закончил разговор. Долго смотрел в стену.

Глубоко вдохнул и взглянул на часы. У него был сеанс терапии.

 

Трюм не знал, сколько пролежал без сознания, прежде чем снова открыл глаза. Всё вокруг было мягким и холодным, и он понял, что лежит на спине в снегу. Попытался поднять руки, но безуспешно. Возможно, удар повредил нерв или что-то в мозге. Зато он по-прежнему видел. Например, верёвку, натянутую между двумя стволами. И всё же немного двигаться мог. Он приподнял голову, и его ослепил свет из дверей амбара. В свет вошёл силуэт и опустился перед ним на колени.

— Кто ты? — простонал Трюм.

— Роберт Брандт.

Мужчина наклонился ближе. Возможно, он нажал на пульт: во всяком случае, позади него зажёгся свет, и Трюм увидел лицо. Да, это был Брандт, чьи фотографии он встречал в Filmmagasinet. Но голос звучал не так спокойно, как по телефону. Может быть, потому что Брандт плакал. Он действительно плакал. Большие мокрые слёзы катились из огромных голубых глаз.

— Что ты собираешься сделать?

— Убить тебя, — сказал Брандт и поднял руку. В ней был большой нож.

— Я думал, вы уже это сделали, — сказал Трюм и снова уронил голову в снег.

Он закрыл глаза — такая навалилась усталость.

Он умрёт, сомнений не было. По крайней мере, телесная часть мозга, похоже, в этом не сомневалась: наверное, поэтому перед ним на большой скорости прокручивалась вся жизнь.

Самым удручающим было то, что в мелькавшей под веками истории совсем не было ярких моментов.

Трюм снова открыл глаза.

Как жаль, что не видно звёзд. Это было бы хоть что-то.

Тёплая ладонь легла ему на затылок. Вцепилась в волосы и оттянула голову назад.

Не сильно — сильно не требовалось.

Лишь настолько, чтобы обнажить горло.

ГЛАВА 46.

— Моральный мазохизм, — сказала Хильде Витт и закинула ногу на ногу.

Харри глубже откинулся в одном из кресел «Болло». Они находились в комнате, которая, по словам Витт, служила одновременно кабинетом для приёма пациентов и её гостиной.

— Ты чувствуешь вину, — сказала она. — И подсознательно нуждаешься в наказании, поэтому ищешь ситуации, причиняющие страдание.

— Я пью. То есть пил. Разве это не противоположность? Искать облегчение от чувства вины и… ну, от всего такого.

На ней была юбка. До сих пор он видел её только в брюках. Харри не задавался вопросом, переоделась ли она в юбку специально к этой встрече: он был уверен, что да. Он задавался вопросом, думает ли она о том, думает ли он об этом.

— Возможно, «всё такое» — именно то, о чём нам сегодня следует немного поговорить, — сказала она голосом, таким же мягким и тёплым, как кожа коньячного цвета на подлокотниках. — Расскажи о родителях.

— Учителя. Мать умерла от рака, когда я был молод.

— От рака. Но чувствовал ли ты…

— Да, чувствовал, будто виноват, — вздохнул он.

— Тебя раньше спрашивали про родителей?

— О родителях.

— Исправляешь меня, потому что занял оборонительную позицию?

— Исправляю, потому что мы говорим о моей матери, а она преподавала норвежский.

Витт улыбнулась.

— Но да, — продолжил Харри. — Ауне, мой прежний психолог, и спрашивал, и сам отвечал: что я чувствую себя виноватым в её смерти.

— В чём ещё ты виноват?