А может, после убийства они просто жались друг к другу? Плотнее окружили племенной костёр — ради утешения. И потому, что вместе было безопаснее.

Грип втиснулся рядом с Черно, чтобы посмотреть на маленький монитор над камерой. Экран заполняло серьёзное лицо Кристиана Боэнга.

— Видишь, как они похожи? — прошептал Черно.

— Конечно, — ответил Грип. — Гримёры хорошо поработали.

— Я не о Кристиане и короле Хоконе, — всё так же шёпотом сказал Черно. — О Кристиане и Киде.

Грип посмотрел на молодую девушку, потом снова на Кристиана за письменным столом. Раньше он об этом не задумывался, но теперь увидел: Черно совершенно прав. Конечно, дело было не в коротких рыжих волосах и не в долговязом мальчишеском теле, а во взгляде. Подбородке. Носе.

Кида выросла у приёмных родителей в деревне, но получила первую работу первого помощника режиссёра в таком юном возрасте, что поговаривали, будто перед ней кто-то открыл нужные двери.

Кумовство в их отрасли, разумеется, было скорее правилом, чем исключением, но Грип никогда не подозревал Кристиана.

Операторы и звуковики сообщили о готовности, стукнула хлопушка, и новый первый помощник режиссёра крикнул:

— Мотор!

Снимали не целую сцену, а всего лишь дополнительный кадр: король читает письмо о сбитом норвежском лётчике, гибель которого подтверждает французское Сопротивление.

Крупный план с медленным наездом камеры; текст письма впоследствии должен был прозвучать за кадром.

Грипу казалось, всё идёт хорошо, и он удивился, услышав голос Киды посреди дубля.

— Стоп!

Осветители, звуковики и операторы непонимающе посмотрели на первого помощника режиссёра, но тот лишь пожал плечами. Кида встала и подошла к столу.

— Что теперь? — спросил Кристиан, приподняв бровь и всё ещё говоря королевским голосом — глубоким, сильным баритоном, которого хотел продюсер, а не гнусавым, тонким голосом короля на старых радиозаписях.

— Тебе не всё равно? — спросила Кида.

Бровь Кристиана поднялась ещё выше.

— Прости?

— Это был один из твоих. Норвежский лётчик, отдавший жизнь. И теперь ты, отец нации, его потерял, его у нас отняли. Можно хотя бы увидеть, что тебе не всё равно? Пожалуйста.

Члены группы обменялись недоверчивыми, но выжидающими взглядами. Грип заметил, что Роберт больше не скучает: он выпрямился, на губах появилась кислая улыбка.

Необычна была не сама резкость слов, а то, что перчатку бросил режиссёр — к тому же совсем юный и неопытный. Более опытный постановщик, конечно, дал бы актёру доиграть дубль, а потом отвёл бы его в сторону и дипломатично изложил свои указания. Грип знал: закончиться это может только одним.

Кристиан Боэнг несколько раз сглотнул; под кожей заходили желваки. Потом он наклонился вперёд и заговорил тихо, но так, чтобы все в павильоне услышали каждый слог:

— Послушай, дорогая. Самый старый трюк новичка — пораньше заявить о себе, совершив символическое отцеубийство. Поверь, я сам пробовал. Но делать это нужно с известным изяществом, понимаешь? Думаю, все здесь только что увидели короля в глубокой и искренней скорби. Искренней — потому что она настоящая.

Если ты забыла, вчера мы тоже потеряли здесь лётчика. Антона Вама. Человека, который умел летать. Так что советую вернуться в кресло, которое тебе временно одолжили, и позволить нам снять этот дубль без дальнейших неуместных вмешательств. Тебя это устроит, дорогая?

Кида стояла совершенно прямо, плотно сжав губы. Грип видел, как её ладони сжимаются в кулаки и разжимаются, снова сжимаются и разжимаются. Он затаил дыхание. Это была лучшая сцена за всё время работы над фильмом.

— Подумай, — сказала Кида и остановилась: голос дрожал. Она снова вдохнула. — Подумай о чём-нибудь из своей жизни, что связано с этим. Только на этот раз пусть тебе будет не всё равно. Хорошо?

Кристиан посмотрел на неё, теперь уже изумлённо. Кида развернулась на каблуках, вернулась к креслу и села, не отрывая взгляда от монитора.

— Готовимся к съёмке! — крикнула она.

— Что это сейчас было? — прошептал Нильс Грипу на ухо.

— Понятия не имею, — ответил Грип.

И действительно не имел.

Власть восхитительна. Всё так просто. Не обязательно пользоваться ею — достаточно знать, что она у тебя есть. Хотя порой всё же приходится её применять хотя бы затем, чтобы доказать себе и другим, что власть реальна. Восстановить порядок, прежде чем его поглотит энтропия. Неиспользуемая власть рано или поздно сгниёт и рассыплется.

У меня больше власти, чем кто-либо знает. Иногда они замечают её проблеск и пугаются, осознав её масштаб: пешка дошла до противоположного края доски и стала самой могущественной фигурой. Но обычно я держусь в тени. Собираю сведения, разрабатываю план. Наношу удар. Отступаю. И когда история завершена, я — и только я — знаю, что она моя.