— Хорошо. У меня есть проект, который я хотел бы вам показать.

Трюм закрыл глаза. Приближалась головная боль — постоянная спутница чёрного пса.

— Послушайте, Брандт, если хотите подать заявку на финансирование, отправляйте её в институт. Там решат, стоит ли передавать её внештатному консультанту.

— Я знаю. Но поскольку вы внештатник, подумал, что могу заплатить вам за помощь в составлении заявки — чтобы повысить вероятность заинтересовать институт. Расставить нужные акценты, нажать нужные кнопки. Вы лучше других знаете, что им требуется.

— Послушайте, Брандт, с точки зрения этики…

— Я хорошо заплачу. Очень хорошо. И всё останется между нами.

Трюм почесал живот и понял, что Брандт не совсем уловил суть. Трюма беспокоила не сомнительная этика, а то, что Роберт Брандт позвонил, явно не узнав его. Не вспомнив, что тогда произошло. Неужели такое возможно?

— Послушайте, Хауген, давайте встретимся у меня сегодня в пять. Вам удобно?

Трюм снова закрыл глаза. Конечно, всё забывается. Имя он помнил, но за голосом в трубке не возникало никакого лица.

Это даже утешало: всё, абсолютно всё, рано или поздно будет забыто.

Он откашлялся.

— Подойдёт.

— Отлично. Адрес: Лунскоттвейен, сорок три. Обойдите главный дом и спуститесь к амбару под соснами. Я буду один и н-никому не говорил, что собираюсь с вами связаться. Советую и вам никому об этом не упоминать. Да, и, Хауген, буду признателен за пунктуальность.

ГЛАВА 44.

Эйстейн подобрал Харри у здания Управления полиции.

Харри сел в такси.

— Аккумулятор?

— В багажнике, — ответил Эйстейн. — Ты должен мне две тысячи.

— За подержанный аккумулятор?

— За покупку и доставку подержанного аккумулятора. Скажи спасибо или выходи.

— Если пообещаешь сказать спасибо, когда пропьёшь ту тысячу, что кладёшь себе в карман.

— Обещаю, — рассмеялся Эйстейн.

— Ладно. Огромное тебе спасибо. Поехали.

Они покатили мимо мокрого снега, лежавшего вдоль бордюров, словно глазурь.

— Судя по настроению, с этими убийствами дела неважны?

— М-м. — Харри потёр шею. — Безумие какое-то. Ни один убийца ещё не показывал нам столько, а находили мы так мало. Кроме связи между тремя убийствами, нет ни одной твёрдой зацепки. На утреннем совещании кто-то сказал, будто мы участвуем в игре в пинбол, где шар — это мы.

— Юмор, во всяком случае, — признак ума. Кстати, та женщина в «Шрёдере» показалась толковой.

— Хильде Витт.

— Витт. У тебя с ней…?

— Что у меня? Хотя забудь, ответ — нет. С чего ты взял?

— Я парень чувствительный, сам знаешь. Уловил за столом кое-какие сигналы.

Харри покачал головой.

— Сигналы, наверное, были, но у неё отношения с Олегом.

— Вот чёрт. Серьёзно?

— Да. Но молчи.

— Разумеется. Как я мог так ошибиться? Хотя теперь, когда ты сказал, понятно, почему он сидел такой тихий. Он же отец маленьких детей. Надеюсь, это скоро пройдёт.

— Вряд ли. То есть у него вряд ли. У неё, уверен, всё иначе.

— Почему?

— Просто ощущение. Могу ошибаться, но, по-моему, она пироманка.

— Ага, я знал парочку таких! Думаю, дело в ощущении власти. Такие люди когда-то испытали бессилие. Когда-то голодали и с тех пор словно лишились кнопки «стоп», когда дело касается еды. Ты знал, что дед Башмака во время войны сидел в Дахау? Он рассказывал: когда американцы их освободили, он и остальные заключённые попытались им поаплодировать. Но они были так истощены, что на ладонях почти не осталось мяса и хлопки не издавали звука. Беззвучные аплодисменты, понимаешь? А когда дед Башмака умер, он был таким толстым, что, скорее всего, от этого и умер. Вот что происходит с пироманами — и мужчинами, и женщинами. Из бессилия — к власти. Они не могут устоять перед возможностью стать режиссёрами. Но им всё время нужны новые драмы, которые можно режиссировать.

— М-м. Олег говорит, что уйдёт от Хельги.

— Вот это да. Он не понимает, что Витт бросит его, как только сжигать будет больше нечего. И что ты сделаешь?

— Я? Он взрослый мужчина, это его жизнь.

— Конечно.

— Что значит «конечно»?

— Я слишком хорошо тебя знаю, Харри. Для тебя он всегда будет твоим мальчиком. Ты не позволишь этому случиться, не попытавшись вмешаться.

— Если кто и не позволит этому случиться, то не я, Эйстейн.

Эйстейн посмотрел на него.

— Да. Именно. Она. Его мать, Ракель, не позволила бы.

— Можешь остановиться здесь.

Эйстейн подъехал к тротуару перед многоэтажным гаражом.

Харри взял аккумулятор.

— Ещё раз спасибо. Переведу тебе деньги.

— Нет. — Эйстейн покачал головой. — Купишь мне пластинку Эллиса и Кейва Carnage. На виниле. В подарочной упаковке.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Нам всем нужно чувствовать, что нас любят, Харри.