Роберт кивает, опуская глаза в пол.

— Я трус, — мрачно соглашается он.

Вместо того чтобы почувствовать торжество от его признания, я прихожу в ярость из-за потраченного впустую времени, постоянных оскорблений и унижений.

Этот мужчина.

Нет, он не мужчина. Настоящий мужчина никогда бы не совершил того, что сделал он. Честь – это иметь достаточно мужества, чтобы признать свою неправоту и сделать все возможное, чтобы все исправить.

Это мерзкое существо, стоящее передо мной, носит высокомерие как корону, а его раздутое эго расстилается перед ним, как красная ковровая дорожка. Он никогда не признавал своих ошибок. В своих собственных глазах Роберт Херст безгрешен. Даже когда он вытирал об меня ноги, он обставлял все так, словно я даже не достойна быть растоптанной.

— Ты нарцисс. — Его глаза вспыхивают гневом. Я вижу взгляд, который слишком хорошо изучила за эти годы. Взгляд, призванный сбить меня с ног просто потому, что я посмела поднять глаза в его присутствии.

Но его ждет чертовски неприятный сюрприз, если он думает, что это сработает на мне сейчас. Мне нечего терять, нечего защищать, и это делает меня безрассудной.

Это заставляет правду срываться с моих губ так, словно меня тошнит ядом, которым он кормил меня так долго.

— Твое высокомерие станет твоей погибелью.

Я вижу вызов в его глазах, но что-то удерживает его от того, чтобы выйти из себя.

Всякий раз, когда мы разговаривали – и я использую это слово с натяжкой, потому что это всегда превращалось в ссору, – он оборачивал любой разговор с такой изворотливостью, заставляя меня чувствовать, что именно я несу ответственность за все наши проблемы. Хотя я работала не покладая рук и отдавала ему все заработанные деньги, наши финансовые проблемы были моей виной.

Теперь я умнее. У нас были финансовые проблемы, потому что я, сама того не зная, содержала две семьи.

Семью, которую считала своей… и семью этой женщины.

— Месяцами ты твердил мне, что болен. Кто, черт возьми, так поступает? Кто притворяется больным и использует это как оружие? — Я качаю головой, пока отвращение поднимается в груди. — Ты омерзителен.

Роберт лишь пристально смотрит на меня, снова лишая меня возможности узнать правду.

— Каждый раз, когда я пыталась поговорить с тобой, ты тут же подавлял меня. Как я смела посягнуть на твою мужественность? — усмехаюсь я, заставляя горькие слова срываться с языка. — Каждый раз, когда я заводила речь об этой женщине, ты тут же обвинял меня в неблагоразумии. Ты злился, потому что чувствовал, будто я нападаю на тебя как на мужчину и мужа. Ты расстраивался, потому что я заставляла тебя взглянуть правде в глаза. И каждый раз ты переводил тему, пытаясь убедить меня в том, что я вижу то, чего нет, что все это лишь в моей голове.

Я делаю шаг к нему, чувствуя свободу от того, что наконец-то могу постоять за себя и не беспокоиться о последствиях.

— В тебе нет стержня. Ты не мужчина. Ты не заслуживаешь звания мужа.

В груди нарастает упрямство, и я качаю головой. Он не заслуживает моего гнева. Я так много ему дала, что не хочу отдавать ему больше ни секунды.

— Ты – самая большая ошибка в моей жизни, — говорю я, зная, что эти слова сильно его ранят. А затем наношу контрольный удар. — Ты не стоишь и половины того, кем был Кевин.

Его глаза расширяются, когда удар достигает цели. Мои губы изгибаются в улыбке, а в заледеневшем сердце появляется проблеск тепла.

Роберт всегда ненавидел Кевина, моего первого мужа. Еще одна моя ошибка. Мне никогда не следовало отпускать Кевина. Он был хорошим человеком, в отличие от куска дерьма, стоящего сейчас передо мной.

— Ты вызываешь у меня отвращение. Убирайся и не возвращайся, пока я не уеду.

Мне стоило бы отсудить у него дом, но во мне не осталось ничего, что хотело бы сохранить дерево и гвозди, на которых держался каркас наших когда-то данных друг другу клятв.

Я должна была бы забрать его и продать. Вернуть каждый доллар, который я потратила на эти губительные отношения, но у меня нет на это сил.

Я продолжаю собирать вещи, освобождая дом. Он может забрать оболочку, но сердце и душу моей жизни я заберу с собой. Я не позволю ей забрать ни единой вещи.

Когда я заканчиваю и грузчики начинают загружать последние коробки, я в последний раз обхожу дом.

В главной спальне остались только пылинки и мое свадебное платье, которое я повесила на дверцу шкафа.

Я на мгновение закрываю глаза.

Делаю глубокий вдох, мне нужно в последний раз почувствовать знакомый запах дома.

Я вновь слышу, как открывается входная дверь, и в дом входит он, принося с собой затхлый воздух.

Я поворачиваюсь и иду по коридору с ничего не выражающим лицом.

— Извини, мне нужно покормить птиц, — говорит Роберт.