Эта мысль должна бы приводить меня в ужас. Должна бы заставить меня слететь с катушек, судорожно хвататься за стены, за которые я держалась раньше — те самые, что сохраняли меня в безопасности. И в одиночестве.

Но их больше не существует. Не с ним. Не тогда, когда он прикасается ко мне так, словно боится, что я исчезну. Словно я принадлежу ему. Словно он любит меня больше жизни.

Правда бьет наотмашь, проникает в кости, обвивается вокруг ребер так туго, что я больше не могу ее отрицать.

Я тоже его люблю.

За то, как он притягивает меня к себе, за то, как смотрит на меня, за то, как заставляет меня чувствовать себя кем-то большим, чем просто осколками женщины, оставшимися после трагедии. Я люблю его за всё это.

Но я не произношу этого вслух.

Не могу.

Потому что, произнеся это вслух, я сделаю всё реальным. Признав это, я признаю и то, что мне есть что терять, что у меня можно что-то отнять.

А я не знаю, переживу ли это.

Поэтому вместо этого я просто позволяю ему целовать меня. Позволяю ему поглотить меня. Позволяю ему владеть мной во всех смыслах, не требующих слов.

И когда он шепчет мое имя, как молитву, касаясь моих губ, я надеюсь, что он всё понимает.

Надеюсь, что он чувствует.

Потому что прямо сейчас это единственный доступный мне способ сказать ему о своих чувствах. Единственный известный мне способ любить его.

37.Женева



Пальцы Призрака крепче сжимаются на моей талии, когда я подвигаюсь ближе, усаживаясь на него верхом в кресле под непрерывный гул частного джета. Он скользит руками вверх по моим бедрам, жар его прикосновений прожигает тонкую ткань моего платья.

— Женева, — бормочет он, его шепот звучит как прекрасное отчаяние.

Я трусь об него бедрами — медленно, дразняще, — смакуя то, как его пальцы впиваются в мою плоть, как срывается его дыхание. Я поклоняюсь ему так же, как он поклонялся мне в прошлом: веду руками вниз по его груди, царапая ногтями ровно настолько, чтобы он зашипел сквозь зубы. Он тихо ругается и запрокидывает голову, глядя на меня снизу вверх.

Я наклоняюсь ближе, провожу языком по его губам и выгибаю бровь.

— Ты сказал, что ты весь мой. Докажи это.

Всё его тело напрягается, пальцы сжимают мою талию. А затем одним плавным движением он встает, без усилий поднимая меня вместе с собой, и резко ставит на ноги.

Я закусываю губу, сдерживая улыбку, пока он тащит меня по узкому проходу джета к отдельной каюте в хвостовой части. В ту же секунду, как за нами защелкивается дверь, он вжимает меня в нее, запирая в ловушку. Мое веселье улетучивается от того жгучего взгляда, которым он меня одаривает.

Я запрокидываю голову, чтобы он увидел, как сильно я его хочу, как сильно он мне нужен. И как сильно я его люблю.

Он хватает меня за горло, вздергивая подбородок еще выше. Его голос звучит низко, глубоко:

— Я всегда буду твоим, Женева.

Я кладу ладонь туда, где бьется его сердце, чувствуя под пальцами ровный стук. Его глаза ярко горят эмоциями, он смотрит на меня почти с болезненным блеском. Как будто он болен, а я — его лекарство.

Или причина его болезни.

Я легко целую его.

— Тогда покажи мне.

В его глазах что-то вспыхивает. Предупреждение. Обещание. А затем он впивается в мой рот.

В этом поцелуе нет нежности или терпения. Он безумный, лихорадочный, полный столкновения языков, зубов и голода, от которого я сама прижимаюсь к нему. Он сильнее вдавливает меня в дверь, прижимаясь ко мне всем телом, и я ощущаю его целиком. От него исходят сила и жар, и в каждом движении чувствуется его истинная сущность.

Я скольжу пальцами под подол его рубашки, очерчивая рельеф живота; ногти слегка царапают кожу, ровно настолько, чтобы мышцы под ними напряглись. Его дыхание сбивается, контроль висит на волоске, и впервые я не хочу, чтобы он был главным.

Я хочу владеть им так же, как он владеет мной.

Я разрываю поцелуй, тяжело дыша, и резко дергаю головой в сторону. Затем толкаю его в грудь, и он подчиняется, но хмурится, когда я заставляю его отступить на шаг. Он сопротивляется всего секунду, а затем его губы изгибаются в заинтригованной улыбке.

— Встань на колени, — говорю я. Голос звучит мягко, но тон не терпит возражений.

Призрак вскидывает бровь. В его поведении что-то меняется: он проводит языком по нижней губе с задумчивым выражением лица.

— Я ни перед кем не встану на колени. Кроме тебя. И если я это сделаю, то только по двум причинам. Первая — чтобы вылизать твою киску. Вторая — чтобы сделать тебе предложение. — Он улыбается. — А так как кольца у меня пока нет...

Мое дыхание учащается, когда он опускается, беззвучно приземлившись коленями на плюшевый ковер. Он тут же обхватывает ладонями мои бедра, растопырив длинные пальцы на коже и не сводя с меня глаз. А затем просто ждет. Наблюдает.

Я смотрю на него сверху вниз, отмечая высокомерную улыбку, но его глаза… боже, его глаза выражают нечто совершенно иное. Преданность. Голод. Готовность позволить мне обладать властью, хотя он мог бы с легкостью забрать ее обратно.