От его слов щеки заливает румянцем. Но я не могу отвести взгляд, не могу дышать, не могу думать — только не тогда, когда он так на меня смотрит.

Не разрывая зрительного контакта, он опускает голову, губами касаясь внутренней поверхности моего бедра, и высовывает язык, чтобы попробовать меня на вкус. Медленно. Неторопливо. Словно в его распоряжении целая вечность, чтобы посмаковать то, что принадлежит ему.

Из меня вырывается мягкий, невольный всхлип, когда его язык скользит выше, слизывая мою влагу. В ответ он низко стонет, будто голоден, будто это его награда за то, что он сдерживался.

— Такая, блядь, мокрая, — хрипло бормочет мне в кожу. — Придется вылизать мою киску дочиста. Ты ведь знаешь, что она создана только для меня, да?

Он стискивает руками мои бедра, фиксируя на месте, и его рот возвращается к работе — тщательно, неумолимо, словно он твердо вознамерился не оставить ни единого следа. Но с каждым движением языка он уничтожает меня всё сильнее.

Когда он наконец отстраняется, его губы блестят, глаза ярко горят похотью. Он поднимается на ноги, нависая надо мной; грудь тяжело и размеренно вздымается. А затем его пальцы оказываются в моих волосах, заставляя запрокинуть голову, и его губы касаются моих.

— Тебе ведь понравилось видеть меня таким? Как твои соки текли по моему подбородку, а я стоял на коленях, изнывая от голода по тебе?

— Да. Боже, да.

— Ты ведь даже не представляешь? Как, блядь, идеально ты сейчас выглядишь? — Он качает головой. — Совершенно без сил, с губами — верхними и нижними — влажными и припухшими от моих поцелуев.

Я тянусь к поясу его брюк, цепляясь пальцами за пряжку ремня. С трудом пытаюсь ее расстегнуть; пальцы дрожат от того, как напряжение в его теле закручивается все туже, а самообладание висит на волоске.

Он проводит зубами по моей шее, его дыхание обжигает кожу, а затем его руки оказываются у меня на талии, разрывая ткань, не оставляя ничего между нами.

Его губы снова находят мои. Поцелуй горячий, лихорадочный, и я понимаю, что дело не только в желании. Никогда не было только в нём. Дело в том, что есть нечто такое, чего мы оба никогда не думали, что сможем обрести.

Дело в любви.

Из моего горла вырывается сдавленный стон, когда он входит в меня. Ногти впиваются в его плечи, я цепляюсь за него, пока удовольствие прокатывается по всему телу, лишая меня дыхания. Но Призрак не даёт мне времени перевести дух.

Его хватка становится жестче, пальцы оставляют синяки на моих бедрах; он входит в меня глубже, так сильно вдавливая в дверь, что я чувствую вибрацию его сбивчивого дыхания на своей коже. Его темп жесток, неумолим, каждый толчок — негласное заявление, клеймо.

Что я целиком принадлежу ему.

— Я хочу, чтобы ты чувствовала меня, — рычит он в мою кожу. — Днями. Каждый чертов раз, когда ты пошевелишься.

Я хнычу, вплетая пальцы в его волосы и натягивая их, пока на меня накатывает очередная волна наслаждения. Он меняет угол, входя еще глубже, еще грубее, и я рассыпаюсь на части. Мои мышцы дрожат, разрядка прошивает тело с такой силой, что, кажется, я сейчас потеряю сознание. Он срывается следом: его хватка становится безжалостной, когда он впечатывает меня в дверь, и всё его тело сотрясает крупная дрожь — он окончательно теряет себя.

— Блядь, Женева.

Долгое мгновение мы оба не двигаемся. Просто дышим, сплетясь телами, влажные от пота, его лоб прижат к моему. Его сердце бешено колотится о мою грудь, пока я зарываюсь пальцами в его волосы, убирая их с лица. Когда он наконец поднимает на меня глаза, я могу разглядеть всю глубину того, что только что произошло. Правду, которую мы оба не произносим вслух.

Я люблю его.

И он знает это.

38.Женева



Вид с балкона отеля в Майами открывает залитый солнцем городской пейзаж и бескрайнюю синеву воды, но я почти не замечаю этого. Всё моё внимание приковано к мужчине, развалившемуся в кресле напротив. В его пальцах покоится стакан с виски, а взгляд остаётся острым, несмотря на непринуждённую позу.

Призрак смотрит на меня, пока говорит, и его голос звучит низко и ровно. Он излагает план так буднично, словно объясняет, как пройти по улице. Только речь не о том, как мы будем выслеживать и устранять Луиса Домингеса.

— Он «чистильщик», — говорит Призрак, покручивая жидкость в стакане. — Он не оставляет после себя беспорядка. Он его устраняет.

Я откидываюсь на мягкую спинку кресла, проводя пальцами по каплям конденсата на своём стакане.

— И что мы будем делать?

Призрак улыбается.

— Идти по следу беспорядка.

— Объясни.

Он ставит стакан и подается вперед, опираясь локтями о колени.

— Всякий раз, когда происходит громкое убийство, именно Домингес подчищает за исполнителями. Следит за тем, чтобы тела не нашли, а улики исчезли. Если он в Майами, значит, прибыл сюда, чтобы убрать что-то крупное. Однако Домингес — обученный убийца, так что не недооценивай его.