Не знаю, что бы я сделал, не будь Женевы сейчас рядом. Если бы ее отняли у меня так же, как Эбби.

Я не буду об этом думать.

Женева шевелится, подтягивая колени к груди.

— Хочешь поговорить об этом?

Качаю головой.

Не сейчас. Возможно, никогда.

Она выдыхает, но без капли разочарования. Только принятие. Тихое понимание.

— Хорошо, — бормочет она.

Смотрю на нее краем глаза. Она сидит близко, но не прикасается. Дает мне пространство, не оставляя в одиночестве. Ее понимание, глубокое и ненавязчивое — вот что делает ее особенной. Идеальной для меня.

Спустя какое-то время я тянусь к ней, обхватываю пальцами лодыжку, рассеянно поглаживая кожу большим пальцем. Не потому, что нужно что-то контролировать. Не потому, что нуждаюсь в ее подчинении.

А потому, что мне необходимо ее чувствовать.

Она не напрягается и ни о чем не спрашивает. Просто сидит рядом, дыхание ровное, ее присутствие впитывается в мою кожу, успокаивая. Уставившись в пол, наблюдаю, как тянутся тени в мягком свете луны. Тело все еще гудит от адреналина, жестокой энергии, которой некуда выплеснуться. Пальцы подрагивают на ее коже.

Она чуть шевелится.

— Ты дрожишь.

Шумно выдыхаю, заставляя руки замереть.

— Я в порядке.

Ложь. На которой она меня не ловит.

Вместо этого наблюдает за мной, как и всегда, своими проницательными, умными глазами, считывая каждый вдох, каждую вспышку напряжения в мышцах. Я чувствую, как она меня анализирует, систематизируя каждую мою реакцию, каждую секунду молчания.

— Они часто тебе снятся? — тихо спрашивает она.

Я не отвечаю. По правде говоря, я мало сплю. Недостаточно для того, чтобы кошмары приходили так часто, как должны бы. Но если приходят, то именно такие. Настолько реальные, настолько осязаемые, что требуется уйма времени, чтобы пробиться обратно в настоящее.

Отпускаю ее лодыжку, разминая пальцы, и откидываюсь на изголовье кровати. Простыни влажные от пота, мой пульс все еще скачет. Ненавижу это чувство.

Женева выпрямляется, чтобы сесть ровно, после чего смотрит на меня, словно чего-то ждет. Не знаю, на что она рассчитывает.

Я провожу рукой по лицу.

— Тебе лучше лечь спать.

— А как же ты?

Перевожу на нее взгляд, скользя по лицу, растрепанным волнам волос, мягкому изгибу губ. Она великолепна. Более того, она моя. И от одной мысли о том, чтобы снова закрыть глаза — увидеть ее такой, какой я видел Эбби, — желудок сводит судорогой.

— Я не устал, — бормочу в ответ.

Ложь. И снова она не акцентирует на на ней внимания. Лишь вздыхает, потирая руку.

— Призрак...

Я знаю этот тон. Эту осторожную, размеренную интонацию, которую она использует, пытаясь заставить меня раскрыться. Но прямо сейчас я не хочу, чтобы меня изучали. Не хочу, чтобы меня понимали. Я просто хочу ее.

Поэтому делаю единственное, что имеет смысл.

Тянусь к ней.

Женева едва успевает среагировать, когда я рывком усаживаю ее себе на колени, сжимая бедра и вжимая в себя. Она тихо ахает, упираясь руками мне в грудь, но не останавливает.

Она никогда меня не останавливает.

Утыкаюсь лицом в изгиб ее шеи, вдыхая аромат. Виски. Магнолия. Что-то абсолютно женственное.

Моя Женева.

Она чуть расслабляется, зарываясь пальцами в мои волосы.

— Все хорошо, — шепчет она. — Я здесь.

В ответ прижимаюсь губами к ее горлу, чувствуя под ними ровный стук пульса.

— Не отпускай.

— Не отпущу.

18.Женева



Бенедетто тасует колоду с привычной легкостью, карты скользят между пальцами четко и без усилий. Никаких лишних финтов. Только чистая, механическая точность.

Он хорош.

Не только потому, что часто играет, но и потому, что играет ради победы. Жаль его разочаровывать, но я тоже.

Усмехнувшись, он заканчивает тасовать карты и начинает раздавать, вскинув взгляд на меня.

— Ну что, доктор, посмотрим, на что ты способна.

— Готов снова пережить вчерашний разгром? — спрашиваю со смехом. — Валяй.

Сегодня Бенедетто будет играть осторожнее, прекрасно понимая, что я за ним наблюдаю. Но мне всё равно.

Бросаю свои фишки, встречая его взгляд.

— Расскажи мне кое-что.

Он смотрит на меня с подозрением.

— Смотря что.

— От чего это зависит?

— От того, не собираешься ли ты подвергнуть меня психоанализу.

Прижимаю руку к груди, изображая притворное возмущение.

— Разве я бы так поступила?

— Да.

Справедливо.

Слегка подаюсь вперед.

— Ладно, никаких сеансов терапии. Просто один вопрос.

Бенедетто ругается по-итальянски, а затем произносит:

— Началось.

— Ты мой единственный источник информации о Призраке. Не упрямься.

Выражение его лица не меняется.

— Может, тебе стоило навести справки до того, как ты с ним трахнулась, Док.

Фыркаю.