Скрежет стула и звон стекла — первые признаки опасности. Затем раздается покорный вздох матери. Глубокий вдох, когда она вжимается в угол, съеживается и притворяется, что ее не существует. Притворяется, что не знает, что со мной сейчас сделают.

А потом появляется отец… Он уже ищет, что бы разбить.

Тарелку.

Бутылку.

Человека.

Я стою в дверном проёме. Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот вырвется из груди, а пальцы сами сжимаются в кулаки. Я знаю этот сценарий. Знаю, что, если сейчас шагну вперёд и сделаю мишенью себя, Эбби он не тронет.

Моя младшая сестренка. Три годика, золотистые волосы такие светлые, что кажутся белыми, и огромные карие глаза, которые не понимают, почему папочка всегда злится. Она слишком мала, чтобы его остановить, поэтому это делаю я. Принимаю его гнев на себя, и так уже много лет.

И я буду делать это, пока не стану достаточно взрослым, чтобы увезти нас отсюда.

Вот почему я не плачу, когда от его удара наотмашь отлетаю в другой конец комнаты. Почему не вздрагиваю, когда ребра хрустят под тяжестью его ботинка. Почему поднимаюсь на ноги, снова и снова, пока по краям зрения не темнеет, тело не молит о пощаде, а кровь не пачкает пол.

Потому что я могу это вынести.

А пока я это выношу, Эбби в безопасности. Таково правило. Так работает эта игра.

Но тут я слышу звук. Эбби всхлипывает от боли. И это вдребезги разбивает всё.

Мое сердце.

Мою душу.

Мой, блядь, разум.

Я цепенею, боль в конечностях исчезает, сменяясь первобытным ужасом при виде отцовских рук на ней. Пытаюсь пошевелиться, встать, но ноги подкашиваются. Комната кренится, зрение меркнет.

Открываю рот, чтобы закричать, велеть ему остановиться, сказать матери сделать хоть что-нибудь, но наружу вырывается только кровь. Эбби кричит, крошечное тельце бьется, когда он хватает ее за руку, тряся, как тряпичную куклу. Она рыдает, зовя на помощь. Выкрикивает сквозь слезы мое имя.

— Лиам!

Скребу ногтями пол, пытаясь подтащить себя вперед.

Пожалуйста… пожалуйста, только дай мне добраться до неё. Позволь принять наказание на себя, пока не стало слишком поздно.

— Отпусти её! — хриплю я, захлёбываясь кровью. — Бей меня! Убей меня!

Обрушивается первый удар, и крик Эбби разрывает меня изнутри. Я отчаяннее пытаюсь подняться, собирая остатки воли в кулак, и ползу по полу, оставляя за собой кровавый след.

Но внезапно это уже не Эбби.

Волосы темнеют. Мягкие черты заостряются. И голос, зовущий меня, звучит иначе.

Это Женева.

Она в отцовской хватке, его пальцы сомкнулись на ее горле. Мир сдвигается, жестоко искажаясь, дом тает, уступая место теням. По краям зрения мутнеет, но я все равно вижу ее. Вижу, как он причиняет ей боль.

Лицо отца превращается в лицо Маркуса Телфорда. Женева отбивается ногами, царапает его руку, задыхаясь, а я не могу пошевелиться. Тянусь к ней, конечности отяжелели, тело неповоротливое, словно бреду сквозь цемент.

Телфорд скалится. И когда он сжимает хватку, воздух пронзает тошнотворный хруст.

Женева обмякает.

Дыхание останавливается. В глазах темнеет. Из моей груди, нет, из самой, блядь, души вырывается крик.



— Призрак, проснись!

Глаза резко открываются. Прекрасное лицо Женевы нависает надо мной, ее взгляд полон паники. Я дергаюсь, хватая ртом воздух, наполовину все еще застрявший в самом темном углу своего сознания. Пульс грохочет, скользкая от пота грудь тяжело вздымается от попыток вдохнуть.

Требуется секунда, чтобы осознать, где я. Знакомый запах постельного белья Женевы. Тишина комнаты. Тяжесть ее тела, прижатого к моему.

Моргаю снова и снова, пытаясь заставить реальность обрести четкость, но все еще слышу крики Эбби. Все еще вижу безжизненное тело Женевы.

Женева берёт моё лицо в ладони. Её руки дрожат, но голос звучит мягко и уверенно.

— Всё хорошо, — шепчет она. — Я рядом. Это было не по-настоящему. Просто кошмар.

Я не отвечаю. Не могу, потому что она не понимает. Это был не кошмар.

Это было воспоминание.

За которым последовало то, что может стать реальностью.

Женева не убирает руки, большие пальцы мягко поглаживают кожу, словно пытаясь выманить меня обратно в настоящее. Обратно к ней.

Я закрываю глаза, сосредотачиваясь на ее прикосновениях и ровном ритме ее дыхания. Пытаюсь позволить этому вытеснить крики, все еще отдающиеся эхом в голове, некоторые из которых — мои собственные.

Женева жива.

Эбби — нет.

Это осознание давит на меня, скручивая что-то глубоко в груди. Делаю вдох, медленный и контролируемый, а затем убираю ладони Женевы от своего лица.

Она не протестует, но и не отстраняется. Я сажусь на кровати, провожу ладонью по лицу, затем упираюсь локтями в колени, цепляясь за ощущение матраса под собой, чтобы окончательно вернуться в реальность. Всё моё тело сковано, натянуто, как струна, будто ждёт нового удара.

Нового провала.