— Всего один человек, — обрывает она.

— Ауч. — Бенедетто прикладывает руку к груди, картинно изображая ранение.

— А Сара не боец, — продолжает Женева.

Ее подруга поджимает губы и бормочет:

— Грубо.

Женева прикладывает ладонь к моей щеке, возвращая мое внимание к себе.

— Если с тобой что-то случится, я никогда себе этого не прощу.

Её дыхание теперь сбивается. Я вижу, как близко она к тому, чтобы сорваться, и меня это убивает. Потому что она стоит здесь, с огнём в груди, со слезами, которые не позволит себе пролить, и с сердцем, которое не даст ей оставаться в безопасности, пока мне грозит опасность.

Потому что она меня любит.

— Это задание для двоих, — говорит она тихо, но твёрдо. — И я буду твоим напарником. Нравится тебе это или нет.

И вот так, по щелчку, мы возвращаемся туда же, где оказываемся всегда — в самый эпицентр чего-то безрассудного, интимного и неизбежного.

Я перехватываю ее запястье и прижимаю ее ладонь к своей груди.

— Чувствуешь? Как бьется сердце? Теперь оно твое. И если ты позволишь себя убить, я найду всё, что останется от твоей души, и притащу обратно, только чтобы снова убить тебя лично.

Она прикусывает нижнюю губу.

— Как драматично.

— Так что останься в живых.

С дивана Сара прочищает горло. Снова.

— Не хочу прерывать ваш эмоционально заряженный пакт о смерти, — говорит она, — но если мы сможем переключиться на ту часть, где рушим жизнь миллиардера до рассвета, будет вообще шикарно.

Бенедетто чокается с ней стаканом.

— Согласен. Меньше любовных страданий, больше корпоративного саботажа.

Я выдыхаю и делаю шаг назад, но перед этим провожу костяшками пальцев по челюсти Женевы, упиваясь ею еще одну секунду.

— Если идешь, то следуешь за мной. Никакого геройства. Ты не проливаешь кровь, пока ее не пролью я. Поняла?

— Да.

Женева тяжело дышит, ее грудь вздымается и опускается в такт моей. Я чувствую это притяжение между нами, ярость и желание, сплетенные воедино, словно фитиль, готовый вот-вот вспыхнуть.

С дивана раздаются хлопки Бенедетто.

— Рад, что мы установили здоровую динамику отношений, построенную исключительно на убийствах и взаимной одержимости.

Сара потягивает свой напиток.

— Честно? Это лучше большинства браков, что я видела.

Снова перевожу взгляд на Женеву и провожу рукой по лицу.

— Собирайся. Выходим через пятнадцать минут.

За нашими спинами Бенедетто чокается с Сарой и бормочет:

— Они точно умрут. Или потрахаются. Или всё сразу.

Сара стонет.

— Честно говоря, на данном этапе я болею за оба варианта.



Мы паркуемся за два квартала под мерцающим уличным фонарем из тех, что больше скрывают, чем освещают. Время за полночь. Тихо, но не безлюдно.

Женева сидит рядом: черная куртка застегнута, капюшон накинут, взгляд прикован к зданию, словно она уже врезает его в память.

Она не ерзает. Не произносит ни слова. Моя девочка в полной боевой готовности.

Боже, она блядь, идеально мне подходит.

Я глушу двигатель. Гул стихает, и остается только глухой стук моего пульса в ушах.

— Это оно, — говорю я, кивая на невысокое здание через улицу. Никаких вывесок. Никаких камер снаружи. Просто очередной безликий офис в городе, где таких тысячи. — Седьмой этаж. Главный офис зарегистрирован на «Арденс Глобал Консалтинг».

Женева подается вперед, прищурившись.

— Охрана?

— На первый взгляд минимальная. Здание чистое, никаких бумажных следов, связывающих его со Стэнтоном. Но внутри всё иначе. Собственная система видеонаблюдения, замкнутый контур. Трое охранников. Один патрулирует, двое стоят на постах. Ночная смена. Без формы. Без лишних вопросов.

Она кивает.

— И что конкретно мы ищем?

— Связные Бенедетто сказали, что там должны быть доказательства маршрутов контрабанды. Финансовые отчеты. На бумажных носителях, потому что Стэнтон предпочитает старую школу, когда дело касается шантажа. Найдем гроссбух. Может, одноразовый телефон. Или список «партнеров по контрактам».

— Как мы войдем?

Указываю на заднюю часть здания.

— Через черный ход из переулка. Пожарный выход. Кодовая панель там только для отвода глаз; настоящий триггер — датчик движения, скрытый в дверной раме, а не на панели. Я уже зациклил картинку с камеры в коридоре на десять минут. Это наше окно.

Она смотрит на меня, плотно сжав губы.

— А если внутри кто-то есть?

— Будем импровизировать.

Женева выгибает бровь.

— И что значит «импровизировать»?

— Ты отвлекаешь. Я устраняю.

Она не улыбается, но в ее глазах мелькает искра веселья.

— Как только мы окажемся внутри, — продолжаю я, — держишься от меня слева. Всегда. Ничего не трогаешь, пока не скажу. Не говоришь, пока не спрошу. Увидишь что-то подозрительное — подаешь знак. И помни: никакого геройства.

— Поняла.