— Любовь моя, не стоит. Мия всё понимает. — Она сплела тонкие, ухоженные пальцы и посмотрела на меня. — Правда, Мия? Я как раз говорила о том, что мы всё еще женаты.

На скулах Джеймсона заходили желваки, но он не стал ей возражать. Просто стоял и позволял своей жене говорить мне, что он принадлежит ей. А не мне.

Он никогда не был моим.

Мое сердце замерло, дало трещину и разлетелось на осколки на глазах у них обоих. Потребовались все силы, чтобы не сорваться и не разрыдаться. Чтобы попытаться удержать те крошечные осколки самой себя, которые осыпались прямо на глазах. Но ни один из них не заслуживал моих слез. Я буду вечно благодарна себе за то, что смогла выдавить:

— Да, я хорошо поняла каждое её слово.

— Александра, пошла вон, или, видит Бог, тебя вышвырнут отсюда силой. — Угроза Джеймсона прозвучала тихо, но повисла в комнате как окончательный приговор.

Она цокнула языком и, направляясь к двери, улыбнулась мне:

— Говорила же, что он разозлится. Я так хорошо знаю своего мужа.

Она один раз похлопала его по груди, заставив поморщиться от прикосновения, и оставила нас одних.

Слово «муж» повисло в воздухе, с таким грохотом рикошетя по моему сердцу, что я даже не могла осмыслить его реакцию.

— Что значит «ты поняла», Мия Дарлинг? — Его слова звучали размеренно, пока мы стояли друг напротив друга.

У него еще хватало наглости выглядеть задетым, выглядеть разбитым, словно он вообще имел право хоть что-то чувствовать.

— Я поняла, что ты женат, — констатировала я, радуясь, что голос не дрожит. — Что у тебя есть семья. Ребенок и жена.

Последнее слово застряло в горле. Я поспешно прикрыла рот ладонью, сдерживая рвущийся наружу всхлип. Джеймсон шагнул ко мне, но я тут же отступила, и он мгновенно поднял руки, всем видом показывая, что не посмеет приблизиться против моей воли.

— Мия...

О боже, я не могла слушать объяснения. Ни единого слова. Мне не нужны были ни утешения, ни оправдания. Хотелось высказаться и уйти. Как минимум этого я заслуживала.

— Знаешь, я всё надеялась, что однажды ты начнёшь впускать меня в свою жизнь. Понемногу. А потом, может быть, покажешь и эту комнату. Но ведь ты никогда не собирался этого делать, правда?

Он нахмурился.

— Ты правда так думаешь?

— Я это знаю. Ты никогда мне не доверял. А может, просто не хотел. Потому что всё это время знал. Ты с самого начала знал, что она жива, ведь так? И всё равно продолжал играть в эту чёртову игру за власть вместе со всеми остальными, даже не задумываясь, сколько боли и разрушения она приносит. Этот Синдикат существует не для того, чтобы защищать таких, как я. Мне в нём нет места. Вы защищаете только тех, кто принадлежит к вам. Adamantem infractum manet.

— Думаешь, ты не принадлежишь мне.

Это прозвучало не как вопрос, а как мысль, сказанная самому себе. Он провёл ладонью по челюсти и снова и снова покачал головой. Казалось, ему хотелось возразить, но в какой-то момент до него наконец дошло. Реальность всё-таки настигла его. Может быть, он наконец оправился от потрясения, увидев, что жена вернулась, и понял, что снова может получить ту самую идеальную жизнь: дом, выгодные союзы и всё, чего всегда хотел.

— Джеймсон, давай хоть раз будем честны друг с другом. У нас ничего не могло получиться, потому что ты так и не смог довериться мне настолько, чтобы назвать меня своей.

— И ты ожидала, что это доверие возникнет просто так?

— Я рассказала тебе всё! Я спала с тобой и...

— И что? Думала, я должен был выложить всё в ответ только потому, что мы делили постель? — Его ледяной тон отталкивал меня.

Отлично. Я хотела его ярости и ненависти.

— О нет, Джеймсон. Я в курсе, что ты трахаешь любую, кого захочешь, прямо в этом доме. Я не стала особенной из-за секса с тобой. Скорее, всё с точностью до наоборот.

Я нападала на него так же, как он на меня. Мы оба были разбиты, оба тонули в собственной боли и пытались утащить за собой на дно другого.

— Значит, уже сделала выводы, да?

— Ну, ты же знаешь, что я слышала вас с Валери. Слава богу, мне не пришлось слушать вас с женой.

— Блядь, господи. — Он закрыл глаза и глухо зарычал, запрокинув голову, будто больше не мог этого выносить. Потом снова посмотрел на меня. В его глазах стояли слёзы. — Я не могу... не могу даже пытаться оттолкнуть тебя. Не хочу причинять боль. И ссориться с тобой тоже не хочу.

Ещё бы. Не со мной ему нужно было всё это решать. Я вообще не должна была здесь оставаться. Разбираться нужно было им с женой, а не нам. Я обхватила себя руками и тихо сказала:

— Что ж… Тогда нам и не о чем спорить. Теперь в этом всё равно нет никакого смысла.

Он кивнул и отвёл взгляд.

— Я не хотел для тебя такой жизни. Не хотел, чтобы ты влюбилась в меня, потому что знал, к чему это приведёт.

Его голос смягчился, словно у него внезапно проснулась совесть.