— Как семья. Adamantem infractum manet. Если кто-то приносит в неё коррупцию, которой мы не позволяли существовать, он сам подписывает себе смертный приговор. Так поступил мой отец. После смерти Лекс наружу всплыли его связи с ирландцами. Мы выяснили, что он воровал, занимался контрабандой и нарушал всё, о чём мы договорились. Он должен был умереть.

Я знал, что это правда. Даже когда увидел выражение лица Кэла в тот момент. Даже когда мне пришлось сказать об этом матери. Даже когда я занял место отца и просто продолжил жить дальше, не произнеся даже прощальной речи.

Чудовище внутри меня не чувствовало вины. Я не скорбел о его смерти и не оглядывался назад.

А Мия, при всех ее разговорах о морали, похоже, не волновалась о правилах или о том, что я, по сути, признался в убийстве собственного отца. Она подошла, села рядом, взяла мою руку, обхватив ее обеими ладонями, и притянула к своим коленям.

— Сын не должен разоблачать собственного отца.

— Я пустил ему пулю в голову, Мия. Какой я после этого сын? Я чудовище. Я это понимаю. И тебе тоже стоит это понять.

— А мне кажется, ты сделал то, что должен был сделать, чтобы защитить тех, кто тебе дорог.

— Возможно. А возможно, мы все чудовища. Потому что, думаю, большинство из нас поступило бы так же ради тех, кого любит.

Она вздохнула и провела пальцами по моим костяшкам.

— Не знаю. Я всегда старалась жить по совести. Не выходить за рамки того, что правильно.

— Тогда зачем ты согласилась на эту работу?

Она приоткрыла рот и тут же закрыла. Мне тоже хотелось узнать её тайны. Она что-то скрывала, и мне нестерпимо хотелось докопаться до правды. Эти тайны будто насмехались надо мной, прячась в самых тёмных уголках её сознания, тогда как я хотел вытащить их на свет. Но, сидя рядом с ней и рассказывая о себе то, чего не знал почти никто, я понял, что должен дать ей то же самое право. Право самой решить, когда открыть мне свои тайны. Доверие нельзя навязать силой, а сейчас я жаждал ее доверия и преданности как никогда прежде.

— Не говори, пока сама не будешь готова, Мия. Но если посмотреть на мир через калейдоскоп и слегка его повернуть, увидишь, что он переливается множеством красок. В нём есть и хорошее, и плохое. У каждого человека есть причины поступать так, как он поступает. Если судить о людях только в чёрном и белом, ты никогда не увидишь всей картины.

Она прикусила щеку изнутри.

— Я хотела поработать в академии на лето и рассчитывала на сугубо профессиональные отношения. Вот и всё. Довольно черно-белый взгляд. Хорошо сделать свою работу и уехать. А теперь я здесь, и втянута во всё это.

— В мире нет ничего черно-белого. — Я встал, чтобы найти одежду, а она всё это время не сводила глаз с моей груди. — Наши отношения теперь тоже таковыми не назовешь, верно?

— Мы ещё можем сделать их такими. — Она вздохнула и пожала плечами. — Даже должны. Нам нужно установить правила. Провести границы. Если понадобится, я даже презентацию в PowerPoint сделаю. Всё-таки я учительница.

— Ладно. — Я усмехнулся. Она все еще верила, что получит от меня только секс. Пусть продолжает так думать, если ей от этого спокойнее. — Тогда расскажи, как ты это видишь, милая Мия. Я тебе подыграю.

— Мы просто... — Она откашлялась и перестала разглядывать мое голое тело, встретившись со мной взглядом. — Будем избавляться от напряжения, когда оно появится, а потом снова возвращаться к ролям босса и учительницы.

Я хмыкнул.

— Так просто? Думаешь, достаточно красиво всё оформить, перевязать бантиком цвета фуксии, и дело с концом?

— Именно. — Она кивнула с таким видом, словно всё продумала, и поднялась на ноги, будто мы внезапно собирались вести себя профессионально. — Бантик цвета фуксии. Идеально.

Я провел пальцем по краю ее трусиков и, наклонившись к самому уху, прошептал:

— Дай знать, как всё пройдет, милая Мия.

32,Мия

Всё шло просто ужасно. Две недели мои ежедневные отчеты становились всё пошлее, а потребность в нем росла и росла. Я ничего не могла поделать с тем, что каждую ночь он приходил в мою постель и заставлял меня выкрикивать его имя.

Разум твердил, что эта работа ради денег — ради моих целей и сестры, — но сердце вело меня по другому пути. Куда более опасному и запутанному, и вместе с тем он казался удивительно настоящим.

И я упивалась этой мыслью. То, что происходило здесь, с Джеймсоном, было по-настоящему. Он поделился своими секретами, впустил в свой мир и ждал, когда я доверю ему свои. Мы строили место, где мне не нужно было скрывать истинные чувства, и я дорожила этим после стольких лет, когда родители хотели, чтобы я молчала, вписывалась в рамки и не поднимала волну, даже когда это было необходимо.

Целая неделя прошла в блаженстве. Конечно, туда-сюда сновали люди, чтобы поговорить с Джеймсоном. Да, я по-прежнему ни разу не заглянула за ту дверь. Но я была счастлива.

Фрэнни тоже была счастлива.

И, кажется, Джеймсон тоже.

Спустя неделю у нас уже появился свой распорядок.