— Я был женат на женщине, которая прекрасно знала о моей роли в Синдикате. Знала обо мне всё, Мия. И однажды она бросила нас. В один солнечный день, когда должна была забрать свою идеальную дочь, она просто ушла. Моя собственная жена оставила нас. Потому что я не смог дать ей то, чего она хотела.

Её губы сжались в тонкую линию. Потом Мия резко поднялась и принялась ходить по комнате, не поднимая головы. Кудри раскачивались из стороны в сторону, пока она качала головой.

— Что бы ни происходило между мужем и женой, Джеймсон, ребёнка не бросают. Это её вина. Не твоя. — Она вдруг замерла и болезненно поморщилась, словно сама мысль причинила ей физическую боль. — Она предала тебя… и Синдикат?

Я ждал, задаст ли она следующий вопрос. Тот самый, который я хотел от нее услышать. Ты убил ее? Она должна была спросить. Должна была верить, что я на это способен. Ей нужно было увидеть, что во мне сидит тьма, что она гниет, разрастается и не делает меня хорошим человеком.

— Разве ты не хочешь спросить меня ещё кое о чём?

— Нет. — Она не отвела взгляда. — Мне это не нужно.

— Почему?

— Потому что я знаю: ты никогда не поступил бы так со своей дочерью.

— Столько слепой веры в меня, Дарлинг.

— Это не слепая вера. Я каждый день вижу, как сильно ты её любишь.

Я с облегчением выдохнул от того, что эта женщина доверяла мне больше, чем кто-либо в синдикате. Моя мать спрашивала об аварии. Брат и отец тоже. Все мои близкие допускали такую возможность, и я их не винил. Но сердце Мии было другим.

Слишком добрым.

Слишком доверчивым.

А потом она задала вопрос, которого я не ожидал:

— Ты любил ее? Свою жену? — Она отвела взгляд. — Кэл сказал, это был своего рода брак по расчету.

Конечно, Кэл сказал. Потирая глаза, я кивнул, даже не зная, с чего начать.

— Мы поженились ради Синдиката. У нее была подходящая семья, которая укрепляла наши партнерские связи на Восточном побережье. Это было взаимовыгодно.

— Для тебя или для Синдиката?

— Тогда мы думали, что для всех. Она была красивой, покладистой и… расчётливой. Поначалу я думал, что люблю её. Пока не понял, что власть, деньги и положение в обществе значат для неё куда больше, чем я. Ради спасения семейной компании она была готова поставить под удар всех нас. Я не мог этого допустить. Для неё всё это было игрой, и со временем я понял, что с ней можно только играть по тем же правилам.

— Что это значит?

— Это значит, что я ждал, когда она сама расскажет мне о скандале, связанном с компанией её семьи. Они вели дела нечестно с самого основания компании. Она знала об этом, и всё, чего я хотел, чтобы она была со мной честна. Но этого не произошло. Вместо этого она пыталась убедить меня ещё крепче связать себя с её семьёй, поставить под удар Синдикат, поставить под удар нашу семью. Когда это не сработало, в ход пошли любые способы манипуляции. Теперь, оглядываясь назад, я уже не уверен, что даже желание родить Фрэнни было искренним.

Я старался не поморщиться, произнося эти слова вслух, но предательство до сих пор отзывалось тупой болью где-то под рёбрами. Я сел на край кровати и машинально принялся разглаживать ладонью простыню, словно вместе со складками мог привести в порядок собственные мысли, исправить всё, что было сломано, и хоть немного унять эту боль.

— Боже… — Голос Мии дрогнул от потрясения. — Джеймсон… Мне так жаль.

— Оглядываясь назад, я понимаю: когда родилась Фрэн, — я тяжело и прерывисто выдохнул, — она почти не кормила ее и не брала на руки. Она лишала мою дочь любви, потому что я отказался использовать своё влияние ради её семейной компании. И я ненавидел её за эту холодную расчётливость, за эти манипуляции, даже несмотря на то, что Фрэнни любила свою мать. Потому что дочери нужна мама. Она играла ради победы… И тогда я тоже начал играть.

— Как? — тихо спросила Мия, присаживаясь рядом со мной на кровать.

Тогда я посмотрел на нее — на то, как она подобрала под себя ноги, как сложила руки на коленях, словно собираясь терпеливо ждать, пока я всё объясню.

— Я перестал посвящать её в планы будущих союзов и в то, что касалось новых законов. Просто отстранил её. Так что, выходит, я ничем не лучше. Я тоже умею просчитывать и манипулировать.

— Но, Джеймсон, это неправда…

— Правда. — Я резко поднялся, и мой голос стал жёстче. Сделав несколько шагов по комнате, я снова повернулся к ней. — Знаешь, что я хотел сделать в ту секунду, когда узнал, что она не забрала Фрэнни из детского сада? Отдать приказ её убить.

— Но ты этого не сделал. — Она поднялась с кровати, не сводя с меня глаз. — В ее смерти нет твоей вины.

Стиснув зубы, я признался:

— Если бы эта женщина вернулась, я, возможно, попытался бы ее убить.

Я ждал, что она отшатнётся. Что испугается. Мне нужно было, чтобы она увидела правду. Чтобы поняла: внутри меня живёт чудовище, и если она решит остаться, ей придётся принять и его.