— Мне жаль, — сказала Глория. — Тебе досталась паршивая сделка. Хотела бы я помочь тебе больше, чем могу. — Она встряхнула почти пустую бутылку. — Хочешь, я схожу за чем-то покрепче, что действительно снимет напряжение?

— Конечно, почему нет?

Через несколько мгновений она приняла из рук Глории что-то самогонное, залпом выпила и протянула стакан обратно.

— Вот молодец, — сказала Глория. — Это всё исправит.

Губы и зубы Глории были фиолетовыми от вина, а волосы растрёпаны ещё больше обычного. Она откинулась на спинку стула и продолжала говорить. Лаки пыталась сосредоточиться на ней, но то, что было в стакане, оказалось крепким. Зрение расплывалось, пока Глория говорила.

— Я сказала ему, что он должен отвезти тебя в полицейский участок, знаешь, а когда он отказался, я ушла от него. На этом с нами было покончено. Больше его не видела — хотя иногда думала, что там дальше вышло. Надеялась хоть раз, что он решил поступить правильно. Думала, у него будет пара дней подгузников и бессонницы, и он передумает. Видно, нет. — Она продолжала говорить, а Лаки закрыла глаза. В конце концов слова Глории превратились просто в шум, смешавшийся с хором сверчков, гудением цикад и грузовиков, проносящихся по дороге. В какой-то момент она почувствовала, как Глория укрывает её колени пледом, а потом стало тихо и темно, и Лаки уснула.

Сентябрь 2008 года

БОЙСЕ, АЙДАХО

— Кэри! Где ты?

Её испуганный голос заставил Кэри сбежать вниз, гулко топая.

— Ты в порядке?

— Бетти пропала! Я выпустила её во двор пару минут назад. А теперь она… она просто пропала!

Они вдвоём часами ходили по улицам своего района, зовя Бетти по имени. Напечатали объявления и приклеили их скотчем к телефонным столбам. В конце концов Кэри пришлось вернуться в ресторан; Лаки сидела дома, ждала у телефона, глядя на бумаги, которые она достала, чтобы взять Бетти с собой в Доминику, и плакала бесконечными слезами. Точно так же, как с потерей ребёнка, это была её вина. Она была поглощена, слишком сосредоточена на деньгах, которые они переводили офшор. Она игнорировала голос, говоривший ей, что она не сделала ничего плохого, ничего отличного от того, что делала каждый день.

— Это как будто кто-то её забрал, — сказала Лаки Кэри, когда он вернулся. — Как будто кто-то её украл. Бетти никогда бы не сбежала.

— Может, она почувствовала, что мы вот-вот уедем, и не захотела ехать. Постарайся не переживать об этом, хорошо? Ты не можешь это исправить. Нам нужно двигаться дальше.

— Как я могу не переживать о ней? Она всё, что у меня… — Она чуть было не сказала: Она всё, что у меня есть . Но это было неправдой. У неё был Кэри. У них были деньги. Ей нужно было начать верить, что то, что действительно оставалось в её руках, имеет значение.

Бетти не вернулась домой. Прошли дни, и настало время им уезжать.

— А что, если кто-то найдёт Бетти? Разве мы не можем отложить отъезд? Ещё на пару дней?

— Мы не можем здесь оставаться, — сказал Кэри. — Нас поймают. Фондовый рынок упал ещё сильнее. Сколько клиентов сегодня звонило тебе, спрашивая про свои деньги?

— Слишком много, — признала Лаки.

— Детка, пора. Нам нужно отсюда выбираться. Мы и так слишком долго ждали.

Но это ощущалось неправильным. Казалось плохой приметой уезжать на такой ноте, будто, если они уедут вот так, любой шанс на счастливую жизнь будет потерян. И она всё ещё держалась за надежду. Кто-то позвонит насчёт Бетти.

— У меня идея, — сказала Лаки. — Что, если мы поедем в Лас-Вегас? Что может быть веселее? И там безопасно; мы знаем, как быть незаметными. — Внезапно это показалось именно тем, что им нужно сделать. Идеальным способом нажать кнопку перезапуска её жизни и выиграть ещё немного времени. — Мы столько потеряли. Нам нужно сделать что-то особенное — уйти с блеском. Разве нет? Прежде чем мы уедем навсегда?

Кэри обнял её, посмотрел вниз на неё.

— Это сделает тебя снова счастливой? Потому что мне ненавистно видеть тебя такой грустной.

— Да, сделает.

— Хорошо, — сказал Кэри. — Что такое ещё одна ночь в Америке, в конце концов? Никто не найдёт нас в Неваде.

На следующий день они сели в свой серебристый «Ауди» и поехали.

Февраль 1982 года

НЬЮ-ЙОРК

Маргарет Джин вернулась в постель в ту ночь, когда ребёнок плакал на ступенях собора Святой Моники, а мужчина в блестящих туфлях посмотрел ей в глаза и сказал: «Это моё дитя». Но уснуть она не смогла. Когда рассвело, она пошла к сёстрам и спросила о своём послушничестве. Ей сказали, что действительно решили принять её в орден, и она почувствовала нечто неожиданное: облегчение настолько глубокое, что оно граничило с восторгом. Внезапно именно этого она и хотела. Искупить себя — и искупить других.

Прошли недели, когда Сестра Маргарет Джин — так её теперь звали — услышала, что в приходе появилась молодая женщина, спрашивающая о ребёнке, оставленном на ступенях.

— Ты ведь ничего не слышала в ту ночь, когда дежурила, правда? — спросили её сёстры.