Солнце поднялось над тайгой, но теплее от этого не стало.

Примерно через час впереди послышался звон упряжи. Я остановил лошадь и снял с плеча берданку.

— Что там? — спросила Саша.

— Пока не знаю.

Из-за поворота показались трое верховых. Шли осторожно, растянувшись по дороге. Передний держал винтовку поперек седла.

— Стой! Кто едет?

— Громов Андрей! Со мной Александра. Возвращаемся с выселка!

— Андрей? Да чтоб тебя!

Я узнал Гордеева. За ним ехали Моренченко и Клим Лепехин.

Они подошли ближе. Гордеев оглядел нас.

— Живые, значит.

— Как видишь, Семен Афанасьевич.

— А мы вас с рассвета ищем. Глеб Маркелович велел сперва выселок проверить, потом идти по следу. Ночью не выпустил, мол в такую метель только новых пропавших наживем.

Моренченко придвинул папаху на затылок.

— Я говорил, что они в курене заночевали.

Гордеев оглядел сани.

— На выселке все в порядке?

— В порядке. Дом готов, припасы оставили, колодец расчистили. Можно заселять.

— Тогда возвращаемся. В станице нынче суета. Казенный транспорт с приисков пришел.

Разъезд развернулся вместе с нами. Гордеев держался впереди, Моренченко и Лепехин сзади.

Лончаково показалось ближе к полудню. Над крышами поднимался печной дым. На въезде нас остановил караул несмотря на то, что узнали всех. Гордеев назвал пароль и доложил, где нас нашли.

Едва мы въехали на улицу, стало ясно: новость про особый обоз уже разнеслась по всей станице. Возле дворов толпились бабы и мальчишки, старики неторопливо тянулись к площади.

— Ну все, я к Нюрке, — сказала Саша, когда мы поравнялись с ее двором.

— Вечером увидимся.

Она спрыгнула с саней, подхватила узел и корзину. Нюрка уже вышла из калитки встречать.

— Наконец-то! — крикнула она. — Мы уж думали, по весне из сугроба выкапывать вас придется!

— Ну что такое говоришь, Анна Григорьевна.

Саша улыбнулась мне на прощание и скрылась во дворе.

Я отогнал сани на баз к крестному, Сашину кобылу отвел в станичную конюшню и направился к правлению.

На площади стояло шесть тяжелых крытых саней. Низкие короба были окованы по углам, стянуты ремнями и укрыты толстой промасленной рогожей. На запорах висели свинцовые пломбы.

Возле саней стояли конвойные в серых шинелях, с винтовками. Еще двое отгоняли любопытных.

Лошади отдыхали у коновязи. Видно было, что в дороге умаялись: шерсть покрылась инеем, постромки заледенели, на ногах налип снег.

— Назад! — прикрикнул часовой на двух мальчишек, пытавшихся заглянуть под рогожу. — Сказано, не подходить!

— Да мы только посмотреть, дяденька!

— А ну брысь!

У крыльца правления разговаривали Овсянников, крестный и незнакомый чиновник в шинели с меховым воротником. Рядом стоял начальник конвоя, пожилой урядник с обветренным лицом.

Глеб Маркелович заметил меня.

— Громов! Где тебя носит?

— На выселке ночевали, господин атаман. Из-за метели решили не рисковать. Разъезд Семена Афанасьевича встретил нас на дороге.

— Ступай в кабинет. Парамон из Козловской только завтра вернется, сегодня с бумагами поможешь.

Я снял полушубок, устроился за столом и разложил письменные принадлежности. Вскоре вошли Овсянников, крестный, чиновник и начальник конвоя.

— Знакомься, — сказал атаман. — Коллежский секретарь Николай Арсеньевич Рубцов, уполномоченный от приискового управления. Старший конвоя урядник Тимофей Никитич Кошкин.

Мы обменялись приветствиями.

Рубцов выложил на стол кожаную папку.

— Открытый лист на казенный приисковый транспорт, маршрутное предписание, список сопровождающих, ведомость саней и пломб. Отдельно пакет на имя атамана станицы Лончаково.

Овсянников передал бумаги мне.

— Громов, сверяй по порядку и вноси в журнал. Время прибытия без четверти восемь.

Я записал число саней и состав конвоя. При обозе состояли Рубцов, урядник Кошкин, восемь конвойных, шестеро возниц и двое запасных.

Глеб Маркелович тем временем сличал подписи, даты, исходящие номера и печати.

После хабаровской путаницы с телеграммой я и сам невольно задержал взгляд на номерах.

— Пломбы по всей ведомости будем смотреть? — спросил Овсянников.

Рубцов покачал головой.

— Достаточно крайних и контрольных. Ящики принимаются по документам и целости пломб. Вскрывать их станичное начальство не вправе.

— Никто и не собирался.

Мы вышли на площадь. Рубцов называл номера, я сверял их с ведомостью, а Овсянников и Кошкин осматривали пломбы.

Вблизи ящики выглядели еще основательнее. Крышки окованы, щели залиты воском, каждый запор стянут проволокой. На пломбах виднелся двуглавый орел и буквы горного ведомства.

— Первый, семьсот сорок второй, — назвал Рубцов.

— Сходится.

— Второй, семьсот сорок шестой.

— Сходится.

На одном ящике пломба оказалась помята. Кошкин сразу напрягся.