Пасса появился одним из первых. Старик подошел к саням, положил ладонь внуку на лоб, затем на грудь и что-то тихо сказал.

Мы помогли Ильке выбраться из розвальней и довели его до теплого де.

Анинэ держалась чуть поодаль. При людях она лишь поклонилась Ильке и спросила о здоровье. Потом, когда остальные занялись поклажей, подошла к лежанке и осторожно взяла его за руку.

Побратим посмотрел на нее и улыбнулся.

Долго разглядывать их я не стал. Вышел наружу и сразу понял, что гасян окончательно перешел на зимний уклад.

У прорубей мужчины проверяли подледные сети. Свежую рыбу складывали прямо на снегу длинными рядами, и мороз быстро ее прихватывал.

Возле такто стояли собачьи нарты с широкими полозьями. Ребятишки на краю поляны учились ходить на охотничьих лыжах, падали в снег и поднимались с хохотом. Над гасяном низко стелился дым.

— А где полосатый? — спросил Семен, озираясь.

Будто услышав его, из-за дальнего амбара вышел Анда.

Тигр вырос еще сильнее. Высокий в плечах, тяжелый, широколапый. Полосатая туша двигалась мягко, почти неслышно.

Он узнал меня сразу. Подошел, втянул носом воздух и обнюхал новый полушубок. Потом ткнулся головой мне в живот так, что я сделал шаг назад.

— Здорово, Анда, — сказал я, почесывая его за ухом.

Анда глухо уркнул, потерся боком о мои ноги и направился к Семену.

Рыжий сразу придержал руками подаренную Сайной папаху.

— Ты даже не думай, полосатый. Второй такой тебе не достанется.

Анда потянулся мордой к меху и прихватил край папахи зубами. Рыжий едва успел снять ее и прижать к груди.

Моренченко оторопело смотрел на здоровенного зверя.

— Так вот кто твою прежнюю папаху пожрал?

Моренченко придержал свою папаху и отступил за сани.

Анда фыркнул, словно разочаровался, и вернулся ко мне.

Перед отъездом Пасса собрал нас в своем де. Ильку перенесли туда на лежанке и укрыли шкурой. Я достал записку Балохина и прочел вслух все, что доктор велел передать. Пасса выслушал до конца, не перебивая.

Потом шаман бросил в огонь веточку можжевельника. По де поплыл терпкий дым. Пасса окурил внука, что-то тихо напевая и постукивая пальцами по небольшому бубну. Затем поднял руки к огню, поблагодарил духов тайги и воды и поочередно коснулся наших с Семеном плеч.

Моренченко настороженно наблюдал со стороны.

— Духи вернули Иллариону дыхание, — сказал Пасса. — Но вернули вашими руками. Потому долг его жизни теперь и перед вами.

— Нет меж нами долгов, дедушка, — ответил я. — Илька наш брат.

Пасса кивнул.

Он долго смотрел в огонь, потом произнес:

— Зимой по белым дорогам идет не только зверь. По ним идут люди, богатство и беда.

Мне сразу вспомнился встречный обоз, вооруженные конвойные и низкие окованные ящики под рогожей. Допытываться у шамана я не стал. У Пассы ответов без загадок не бывает.

Решили в гасни не ночевать и дотянуть до Лончаково, вроде как времени впритык, но еще должны успеть. Пока Моренченко готовил лошадей, я вернулся к Ильке проститься.

Анинэ стояла у входа в де.

— Андрей, — заговорила она по-русски, подбирая слова. — Ила правда жить будет?

— Опасность миновала, но ему покой нужен.

Анинэ серьезно кивнула.

— Я смотреть буду. Не пущу его охота.

Изнутри раздался недовольный голос:

— Я все слышу!

Анинэ впервые при мне звонко рассмеялась.

— Вот видишь, — сказал я. — Раз ругается, значит, дело идет на лад.

Мы попрощались с Илькой и Пассой. Анда проводил нас до самой опушки, потом развернулся и пошел обратно в гасян.

Ближе к вечеру погода испортилась. Ветер погнал с сопок противную снежную взвесь. Она секла лицо и забивалась за ворот.

Часть дороги перемело. Колея угадывалась лишь местами, поэтому Моренченко правил осторожно. Мы уже пожалели, что не остались в гасяне на ночевку.

Семен устроился рядом с Сашкой на облучке. Я сидел сзади, на сене, и время от времени оборачивался, глядя на дорогу впереди.

— Нет, Саня, — продолжал давний спор Рыжий. — В корыто ты сам тогда упал, а я тебя лишь легонько подтолкнул.

— Легонько? Ты мне обе ноги подсек.

— Так по правилам было.

— В кулачном бою ноги не подсекают.

Я слушал их перебранку и уже хотел попросить угомониться, когда пристяжная вдруг шарахнулась в сторону. Коренная тоже нервно всхрапнула, натянула постромки и попыталась перейти на рысь.

Моренченко придержал лошадей.

— Тихо, тихо… Чего удумали?

Я обернулся, но на дороге ничего не было. Только снег, кусты и темнеющий лес по обеим сторонам.

Лес справа будто вымер. Между деревьями мелькнула серая тень. Потом еще одна, уже дальше.

— Сема, справа.

Рыжий повернул голову.

— Вижу.

Снег у края дороги был истоптан. Следы шли параллельно нашим саням: крупные лапы, местами след в след.

Моренченко остановился на миг, соскочил с облучка и осмотрел их.

— Волки, твою ж…!

— Давно идут?