Людей, коней и подводы переправляли небольшими партиями. Обледеневший настил посыпали песком и золой. Лошади беспокоились, всхрапывали и пятились, когда льдины начинали шуршать о борт. Их заводили на паром под уздцы, а самым норовистым прикрывали глаза.

Когда паром вновь ткнулся в берег, старший паромщик покачал головой:

— Всё, Пётр Петрович. Ещё раз пустыми сходим — и снимаем канат. До весны переправы не будет.

Выходило, ошибочная депеша опередила события всего на два дня. Неудивительно, что в Хабаровке ее приняли за настоящую.

На остановках лошадей осматривали особенно тщательно, чистили копыта от набившегося льда, подпруги немного отпускали. Разгорячённых коней не оставляли на ветру: сперва водили шагом, потом растирали соломой и лишь после этого заводили под навес и укрывали попоной.

В Венюковой мы снова встали на постой у Архиповых, теперь уже с Рыжим. Здесь от колонны отделились местные казаки и их подводы. Братья осмотрели простреленную флягу, выслушали рассказ Семена и покачали головами, но допытываться не стали. К тому времени до Венюковой уже дошла официальная версия случившегося.

Утром в путь вышли козловские, лончаковские и платоно-александровские. Мороз крепчал, но до Лончаково мы добрались без происшествий.

На площади состоялась последняя общая поверка. Лончаковских распустили, а платоно-александровская команда после короткого отдыха должна была идти дальше с козловскими и заночевать у них, чтобы с утра продолжить путь.

Только здесь Поправко пришёл проститься.

— Помощь нужна? — спросил он, оглядев нас. — Деньги, лекарь?

— Благодарствую, — ответил я. — Справимся.

Он кивнул.

— Тогда давайте прощаться, приезжайте в Платоно-Александровскую. Дом знаете. Екатерина Ивановна и дети вам обоим рады будут.

— Приедем непременно, — пообещал я.

Поправко протянул Семёну руку.

— Ребро береги, Бирюков!

— Постараюсь.

— Не постарайся, а береги. Второй фляги у тебя может не оказаться в нужный момент!

Платоно-александровские выстроились у выезда. Сухотин отдал команду, и они тронулись дальше. Поправко ещё раз махнул нам рукой и занял своё место в строю.

Козловские ушли следом, увозя окружной обоз. Эпов простился с Овсянниковым на площади и вместе со своими людьми направился к Козловской.

Так сводный отряд, вошедший несколько дней назад в Хабаровку единой колонной, постепенно разошёлся по своим станицам.

После поверки Овсянников велел Семену немедленно показаться Юдинцеву. Рыжий, однако, все равно увязался за мной.

Уже возле куреня бабы Серафимы он спросил:

— Андрюха, я так и не понял. Что там за путаница вышла с той телеграммой?

— Насколько я понял, при переписке спутали два сообщения: к чужому тексту приписали Гленовскую и ее исходящий знак.

— А вечерняя депеша из Гленовской под каким знаком пришла?

— Да откуда ж мне знать, Семён? Не я же в телеграфе сижу и ключом бью.

Семён задумался.

— Вот это бы проверить. Больно странно! Текст перепутать можно, но если у обеих депеш один знак…

Ответить я не успел. Калитка распахнулась, и на крыльцо встречать меня вышла Саша.

Глава 6. Доставить Морозова

— Ну все, мне, похоже, пора к Юдинцеву. Завтра свидимся, — попрощался Семен и зашагал к дому фельдшера.

Саша несколько мгновений стояла на крыльце, глядя на меня, потом спустилась и остановилась рядом.

— Вернулся, слава Богу, — тихо сказала она.

— Как видишь.

Саша оглядела меня с головы до ног. Сначала задержала взгляд на медали, потом перевела его на шашку.

— Поздравляю с наградой, Андрей. И шашка какая красивая, — улыбнулась Саша.

— Благодарствую.

— А Семен куда так спешит?

— К Юдинцеву. Ребро ему знатно помяло, да бок рассекло малость.

— Как же так?

— Ничего серьезного. Ушиб, быстро заживет.

Она взяла мою руку.

— Ты хоть ненадолго теперь останешься?

— Буду стараться.

— Опять «стараться», — вздохнула Саша. — Только это от тебя и слышу.

— Сашенька! — Донесся из дома голос бабы Серафимы, — ты там Андрея до весны на морозе держать собралась? В дом давай веди! Чай, не май месяц!

— Идем уже, — улыбнулась Саша.

В доме было натоплено. Пахло печеной тыквой и хлебом. Баба Серафима сидела у печи и вязала шерстяной чулок. Увидев меня, отложила спицы и перекрестилась.

— Ну вот и вернулся. Иди, садись к теплу, погрейся хоть с дороги. Сашка сейчас поесть подаст.

— Благодарствую, баба Серафима.

Саша поставила на стол миску горячей тыквенной каши с медом, хлеб и кружку узвара. Пока я ел, она устроилась напротив. Все поглядывала на медаль, но расспрашивать не спешила.

— Саша, — сказал я, отодвигая опустевшую миску. — Нам бы еще одно дело надо решить. Рождественский пост уже не за горами.

— Какое?

— Венчание, какое ж еще, — улыбнулся я.

Она опустила глаза. Баба Серафима перестала шелестеть спицами, но сделала вид, будто разговор ее не касается.