— С приисков, должно быть, золотишко. Простой груз так стеречь не станут.

— Золото? — Семен сразу перестал злиться. — И много там?

— Может, золото, мне от куда знать сколько. Зимой с приисков вывозят, когда дорога промерзнет и сани пойдут.

— А куда везут?

— Не знаю и гадать не берусь.

Мы вернулись на тракт и продолжили путь.

Козловская встретила нас дымом печей и звоном колокола над Николаевской церковью. Мы направились прямиком к лазарету.

Балохин стоял у стола и что-то записывал в журнал. Увидев нас, отложил перо.

— Наконец-то. Я уж думал, до весны за Морозовым никто не явится, да и он извелся в ожидании.

— Как он, Алексей Юрьевич?

— Живой, раз уж выписываю.

Илька сидел на кровати в одной рубахе и натягивал мягкие сапоги. За прошедшее время он сильно похудел. Скулы заострились, кожа побледнела.

Заметив нас, улыбнулся.

— Здорово были, братцы.

— Слава Богу, Илька, — ответил я, осторожно его обнимая. — Ну что, выкарабкался?

— Как видишь.

Семен хлопнул побратима по здоровому плечу.

— Я же говорил, не отпустят тебя духи так просто.

— Именно так, — согласился Илька.

— Тихо! — вмешался Балохин. — Сейчас духи у меня получат все указания по уходу.

Он сунул мне в руки пузырек лекарства, сверток чистой корпии и сложенный лист.

— Здесь все написал для его деда. Рану промывать чистой кипяченой водой, повязку менять каждый день, руки перед тем мыть. Никакой ханшины. Никакой охоты. Никакой верховой езды. Никаких тяжелых работ.

— Я и так…

— Молчать, Морозов. Я тебя еще на месяц оставить могу.

Илька сразу угомонился.

— Если появится жар, боль усилится, начнется кашель с кровью или одышка, немедля везете обратно, — продолжил доктор. — Понятно?

— Понятно, Алексей Юрьевич.

— И передайте своему шаману: лечить по-своему я ему не запрещаю, но в рану неизвестные настойки лить не надо. Столько сил я положил, скажите, чтобы не угробил мне его.

Илька улыбнулся.

— Дед все равно сделает, как считает нужным.

— Тогда хотя бы письмо ему отдай. Может, прочтет кто.

Мы помогли Ильке надеть теплую одежду, вывели во двор и уложили в розвальни. Он ворчал, что мог бы сидеть и на облучке, но Балохин вышел на крыльцо и пригрозил вернуть его в лазарет. Пришлось побратиму лечь на сено.

Мы укрыли его тулупом и попоной. В лазарете нам выдали нагретые кирпичи в мешках. Их положили к ногам Ильки, укрыв хорошенько.

— Словно старика немощного везете, — проворчал побратим.

— Спи давай, старик, — сказал Семен. — До гасяна путь неблизкий.

Моренченко тронул вожжи, и розвальни покатили по снегу.

Первое время Илька прислушивался к нашим разговорам. Потом закрыл глаза и уснул.

Семен теперь сидел рядом с Моренченко на облучке.

— Помниться мне, Саня, на масленичных боях у нас один мордоворот меня в сугроб швырнул? — сказал Семен, разглядывая затылок Моренченко. — Смотрю теперь на тебя и думаю: не ты ли это был?

— Это где?

— На сборах возле Усть-Лабинской. Стенка на стенку тогда сошлись.

— Погоди. Там еще один рыжий черт мне ногу подставил, и я в корыто с водой рухнул.

Семен повернулся ко мне.

— Слыхал, Андрюха? Признается!

Моренченко натянул вожжи, обходя занесенную колею.

— Так это ты был, чтоб тебя?

— Я, а ты, значит, тот самый медведь?

— Так ты мне тогда сапог порвал.

— А ты меня в сугроб по пояс воткнул.

Они замолчали, припоминая подробности.

— Зато старика мы вдвоем из свалки вынесли, — сказал Моренченко уже спокойнее. — Помнишь? Ему плохо стало, а молодняк вокруг продолжал толкаться.

— Помню. Я его за руки тащил.

— А я за ноги.

— Вот как оно и бывает, — протянул Рыжий.

Проснувшийся Илька приоткрыл глаза.

— И кто победил тогда?

— Я, — одновременно ответили оба.

Мы с Илькой рассмеялись.

Через некоторое время Моренченко заговорил серьезнее:

— Семен. Про Нюрку хотел...

Рыжий тоже перестал улыбаться.

— Чего про нее?

— Она уж сама решит, кто ей люб. Из-за девки промеж своих резаться не стану.

— И я не стану. Только ежели выберет меня, морду не криви.

— А коли меня выберет?

— Тогда, глядишь, к Сайне пойду.

— Значит, она у тебя в запасе? — нахмурился Моренченко.

— Шуткую. Сайна хорошая девка, да с ней тоже непросто. Мы с ней и поговорить-то толком ни разу не успели. У них свои правила.

Сашка протянул ему руку.

— Значит, уговор: никаких драк и подначек?

Семен крепко пожал ее.

— Уговор, Саня!

Гасян встретил нас собачьим лаем. Илька приподнялся, окликнул собак по-гольдски, и те сразу угомонились.

На шум из де вышли люди: мужчины, женщины, ребятишки.