«Но он ведь не станет вредить Баку, правда?» — неспокойно спросила себя Элиза. Он не мог быть настолько жестоким. Он же знает, что Бак — единственное, что связывает её с настоящим отцом.

«Держи, солнышко, — вспомнила она слова отца, когда он положил ей на колени извивающийся меховой комочек. — Его зовут Бак. Нравится?»

«О, папочка, он идеальный! — Она приподняла щенка, чтобы рассмотреть получше, и ахнула. — Его глаза!»

«Да, в нём есть гены хаски, а у них иногда бывает такая мутация. Один глаз голубой, другой жёлтый. Мне нравится».

«Мне тоже. — Она крепко прижала извивающегося щенка к себе, смеясь, когда его мокрый язычок коснулся её щеки. — Они прекрасны».

Отец рассмеялся. «Я думал, тебе понравится. Ты только береги этого малыша, Элиза. Он вырастет в большого, сильного, преданного пса — он будет защищать тебя, даже когда меня не будет рядом».

Слёзы выступили на глазах Элизы при воспоминании об этих словах. Её отец служил в морской пехоте. Этот пушистый щенок, превратившийся в огромного, верного защитника Бака, стал ранним подарком на её восьмой день рождения, потому что отца отправляли в командировку, и он не смог бы присутствовать на празднике.

Как оказалось, больше он не присутствовал ни на одном её дне рождения. Через два дня после праздника пришло известие, что он погиб при исполнении обязанностей. Мать Элизы стала холодной и молчаливой: эмоционально закрылась именно в тот момент, когда дочери она была нужнее всего. И тогда рядом не осталось никого, кроме Бака. Она до сих пор помнила, как рыдала, уткнувшись в его мягкую, лохматую шерсть, а он скулил и лизал её лицо, чувствуя её разбитое сердце и утешая единственным известным ему способом.

«Я не могу оставить его здесь, — с новой решимостью подумала она. — Не могу доверить маме заботу о нём или надеяться, что Чарльз не сдаст его в приют. Я найду способ забрать его с собой в университет. Должна…»

Её мысли прервались при виде огромного особняка в тюдоровском стиле, возвышающегося прямо перед ней. После того как Чарльз сделал матери предложение, он пообещал ей любой дом на её выбор, и она выбрала этот. Элиза допускала, что он красив, но теперь дом вызывал у неё лишь дурные ассоциации. Слишком много тёмных углов, где её настигали жадные руки отчима, слишком много полутёмных комнат, где он шептал ей свои пошлые мысли, заставляя чувствовать себя грязной, испачканной. Невидимая тяжесть на шее мгновенно стала ещё неподъёмнее, и она поклялась себе, что как только уедет отсюда в университет, то никогда, никогда сюда не вернётся.

— Привет, принцесса!

От звука голоса отчима она резко подняла голову и увидела, что он как раз подъезжает к дому. Гигантские шины его нелепо огромного внедорожника хрустели по гравию круговой подъездной дорожки.

Сердце Элизы упало. Боже, она надеялась побыть в доме одной хоть немного, прежде чем снова придётся отбиваться от приставаний отчима. Теперь ей предстоит провести тяжёлый день, уклоняясь от него и отталкивая его, пока мать не вернётся с очередного заседания благотворительной организации или клуба бриджа.

Бак, конечно, будет рядом и защитит её, но делать домашние задания, когда Чарльз пялится на неё и отпускает сальные замечания, было невероятно трудно.

«Лучше уж пойду к Дженни», — подумала она, вспомнив о лучшей подруге. Она жила в двух милях в противоположном направлении, но сейчас Элизе было всё равно. Долгая прогулка стоила того, лишь бы не оставаться наедине с Чарльзом.

Множество раз она думала рассказать Дженни или кому-то из других подруг, что происходит на самом деле, но почему-то не могла. Это казалось чем-то ужасным: грязным секретом, который запачкает её саму, стоит ей вырваться наружу. К тому же Дженни была милой, но её главной заботой было то, кто позовёт её на выпускной бал. Она понятия не имела, каково это — жить под постоянной угрозой домогательств, как Элиза.

Тот же страх показаться иной, «нечистой», мешал ей рассказать учителям или школьному психологу. И откуда ей знать, что они вообще поверят? В конце концов, она пыталась объяснить матери, что происходит, но мама заявила, что Элизе всё это мерещится. Если родная мать не верит, с чего бы постороннему взрослому проявлять сочувствие?

Нет, лучше похоронить это глубоко внутри и просто дотянуть до окончания школы, уговаривала себя Элиза. Но пока что она ни за что не станет терпеть выходки Чарльза больше, чем необходимо. «Я пойду к Дженни, — решила она, вскидывая подбородок. — И не вернусь домой, пока не придётся. На самом деле я могу остаться у неё на все выходные. Дженни одолжит мне одежду — она не будет против. У Бака полная миска еды и воды, а позже я позвоню маме и попрошу проверить его, на всякий случай».

Она уже собиралась развернуться и пойти обратно, как до её ушей донёсся знакомый, радостный лай.

— Бак?