Теперь мы стоим вплотную друг к другу: он под защитой зонта, а я под проливным дождем. Худи промокло насквозь, с волос на лицо так и каплет.

Краем глаза я замечаю Тимоса в паре метров от нас, под ливнем. До ближайшего навеса слишком далеко, а безупречные повадки благородного рыцаря-защитника не позволяют ему бросить меня одного.

Локи протягивает мне зонт, но я качаю сферой и отступаю.

— О нет, не стоит, расслабься. Дождь мне к лицу.

Он закатывает глаза, настойчиво пихает мне рукоять, а затем активно жестикулирует единственной свободной рукой.

Я складываю пазл и забираю зонт. — А-а, ты хочешь, чтобы я его держал, а у тебя освободились руки для разговора. Понятно. То есть это был не жест заботы.

Я перехватываю зонт, но держу его так, чтобы под ним оставался только он. Сам остаюсь снаружи, чтобы не нарушать его личные границы.

Локи шустро стучит по кнопкам клавиатуры, и электронный голос выдает: — Уходи, Гермес.

Я хмурюсь. — Ладно, мне не нравится, что ты несешь. Забирай зонт обратно, Локи, чтобы больше не мог писать.

Я и подумать не мог, что снова заставлю его улыбнуться. И всё же это происходит. Беззвучный смешок, голова повернута в сторону — только бы не дарить мне радость своей реакцией.

«Ты учишь мой язык?»

Я киваю.

«И чему ты научился, кроме приветствия?»

Я прижимаю открытую ладонь к груди, направив её к себе. Мой. Затем соединяю указательный и средний пальцы на обеих руках, дважды соприкасаюсь ими, скрещивая в форме буквы «X». Имя. Я выучил, что глагол «есть» в таких конструкциях обычно опускается, поэтому сразу перехожу к дактилю — на пальцах наощупь собираю буквы «Г-е-р-м-е-с». Именно так переводят имена собственные.

Моё имя — Гермес.

Локи долго меня изучает.

«Что-то еще?»

Средним и большим пальцами вместе я касаюсь груди и слегка подаю руку вперед, словно вытягивая что-то из сердца. Затем выставляю ладонь на уровне грудной клетки, а средним пальцем другой руки провожу по ней сверху вниз.

Губы Локи дергаются. Еще одна улыбка, которой он упорно не хочет со мной делиться.

— Мне нравится ходить голым, — переводит синтезатор речи.

Я пожимаю плечами.

Мне хочется выдать какую-нибудь неуместную колкость в моем стиле, но выражение его лица резко меняется. Янтарные глаза превращаются в две щелки, он с силой кусает губу.

Затем печатает:

«Мне жаль. Дэйв и Патрик уже вылетели из кампуса, насколько я знаю. Я понятия не имел, что они из себя представляют. Мне жаль, что я им помог».

— Тебе жаль, что они меня отделали, только потому, что они оказались кончеными ублюдками? Ты теперь че, подошлешь ко мне парочку монашек, чтобы они меня отлупили?

Он вздыхает. «Мне просто жаль, окей? Прими извинения».

— Ну не знаю, я больше люблю, когда извиняются на коленях.

Его челюсть сжимается, он отворачивается, на корню обрубая любую возможность коммуникации. Его взгляд снова приковывается к скамейке.

Я прослеживаю траекторию его глаз, и до меня доходит. На скамейке закреплена табличка с гравировкой: «Памяти Куинли Кеннеди».

Конечно, могли бы посвятить ей что-то более изящное, чем скамейка, на которую ежедневно приземляются сотни чужих задниц. Но, пожалуй, лучше промолчать.

Я замечаю слишком поздно, что Локи снова набирает текст.

«У родителей не было денег, чтобы заказать для неё что-то более красивое. Что-то вроде той гигантской статуи в оранжерее, если понимаешь, о чем я. Я тоже скинулся, сколько смог. Пришлось залезть в заначку, которую я откладывал на кохлеарную имплантацию».

— Кохлеарную имплантацию?

«Операция, которая могла бы помочь мне вернуть приличную часть слуха. Стоит бешеных денег. Я четыре года копил».

Блядь. Какая тоска. Этот день определенно нужно стереть из памяти.

— Зачем ты соглашаешься на компанию кого попало, Локи? — спрашиваю я его.

Он смотрит на меня волком, яростно хлопая ресницами.

Я киваю себе за спину, в сторону университетского корпуса. — Ты вечно тусуешься с какими-то левыми людьми. Однокурсники, футболисты… да кто угодно. И ни один из этих дегенератов не утруждает себя тем, чтобы хотя бы повернуться к тебе лицом при разговоре. Они используют тебя как предмет мебели, пока ты устраиваешь мне войну, приказываешь уйти, а сам смотришь на меня так, будто мечтаешь поцеловать.

Локи сжимает телефон с такой силой, что пальцы скребут по краям корпуса — ему явно нужно занять руки, чтобы не вцепиться мне в горло.

— Ты можешь мне объяснить, почему? Можешь, Локи? — настаиваю я.

Он долго сверлит меня взглядом, прежде чем выдать ответ. «Это долго объяснять».

Я скрещиваю руки на груди. Худи уже хоть выжимай. — Я подожду, пока ты допишешь. — Кивком головы указываю на его синтезатор речи и повышаю голос: — Я буду стоять здесь, под ливнем, пока ты не напишешь всё, что хочешь мне сказать. Можешь даже запятые выверить. Я жду.

Раскат грома заставляет меня вздрогнуть.