Прежде чем он успевает что-то возразить, она поворачивается к нему спиной и обращается к игрокам: — Итак, все закройте глаза. Наступила ночь, и жители деревни ложатся спать. Спят все до единого, но двое скоро смогут проснуться…

Гера проходит за спинами своих кузенов и братьев и останавливается позади Зевса. Она касается его плеча, и он тут же распахивает глаза, выпрямившись, словно по тревоге.

Затем другой рукой Гера касается Лиама.

— Просыпаются те, чья любовь всё еще полна неопределенности, — объявляет она. — Два человека, которые питают чувства, о которых им до сих пор трудно сказать вслух. И прямо сейчас у них есть возможность сделать это, если они того пожелают.

Лиам и Зевс — самая невероятная пара из всех возможных, и именно поэтому они могли бы быть идеальными.

Лиам смотрит на Зевса, который, в свою очередь, сидит, опустив голову. Пожалуй, он самый неуверенный из них двоих.

— Здесь? Перед всеми? — шепчет Лиам в нерешительности. Я, сидя рядом, едва слышу его, что уж говорить о тех, кто сидит дальше.

— Я даю тебе толчок к осуществлению возможного желания. Ты этого хочешь? — подгоняет его Гера. — Хочешь освободиться от того, что чувствуешь? Или хочешь закрыть глаза и продолжать жить каждый день в неопределенности? В тупиковой ситуации?

Зевс продолжает смотреть вниз, его руки сжаты в кулаки, он теребит их в плену нервного тика.

— Я… — из уст Лиама вылетает еще один слабый шепот. Кажется, он подбирает слова. — Обычно я мастер слова, вспомни хотя бы те две сотни стихов, что я написал. Но в этот момент…

Рука Зевса дергается в поисках руки Лиама, и тот помогает ему, протягивая свою. — Нет, не ты должен говорить. А я, — его голос звучит громко, хоть и дрожит, чтобы все присутствующие могли четко его слышать.

Гермес, справа от меня, слегка подпрыгивает на месте. — О да, наконец-то.

— Зевс, ты уверен? — спрашивает Лиам.

— Для меня это трудно, — признается тот. — Я не умею выражать свои чувства словами. Я не могу ответить даже матери, когда она говорит, что любит меня. Это так… невыносимо, этот эмоциональный блок мучает меня с самого детства.

— Тебе не обязательно бороться с этим прямо сейчас, перед всеми. Маленькими шагами… — начинает Лиам. Затем он смотрит на инвалидное кресло. — Прости.

Зевс в ответ улыбается ему.

— В первый раз, когда мы познакомились, мы были на Олимпе, после встречи Хейвен и Хайдеса. Кронос был в ярости. Ты спросил меня, есть ли у нас, кузенов, какой-то плод, к которому мы особенно привязаны. «Типа, ну не знаю, груши?» — он цитирует вопрос по памяти, даже подражая интонации Лиама.

У него вырывается короткий смешок.

— С того момента ты начал называть меня «господин Зевс» и обращаться ко мне на «вы». Это было забавно, потому что я намеренно сохранял отстраненность, и это заставляло тебя думать, что со мной нужно использовать формальный тон. Но чем больше проходило времени, тем сильнее я желал, чтобы ты видел во мне то же, что видел в других: кого-то более близкого, менее далекого. Я желал слышать, как ты произносишь моё имя, обращаешься ко мне на «ты» и касаешься моей руки. Я желал, чтобы ты шутил со мной так же, как с Посейдоном и Гермесом. Я желал, чтобы ты перестал смотреть с восхищением на Афину, и хотел в клочья изорвать все те прекрасные стихи, что ты написал для неё. Я желал, чтобы тебя больше никто не отчитывал за ту херню, что ты нес, потому что меня она заставляла смеяться от души и скрашивала мои дни. Я желал, чтобы в столовой Йеля твой взгляд падал первым делом на меня.

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь, сама того не замечая. Не думала, что Зевс способен на такую нежность.

— Я угрюмый, холодный, слишком прямолинейный, иногда бесчувственный и бестактный. А ты всегда солнечный, добрый и ласковый со всеми. Я не могу заставить тебя смеяться, потому что я не душа компании, и не думаю, что со мной тебе когда-нибудь будет так же весело, как с другими. Мне даже стало невозможно защитить тебя физически… — Зевс делает глубокий вдох. — Но по ночам я засыпаю с желанием, чтобы поскорее наступило утро, и я мог встретить тебя, а когда мы вместе, я желаю, чтобы миг нашей разлуки никогда не наступал. Достаточно ли этого, чтобы я стал для тебя чуть менее неприятным и чуть более близким?

Лиам сидит с открытым ртом. Если бы не темнота, я уверена, что увидела бы его пунцовые щеки. Его глаза сияют — знак счастья, которое невозможно игнорировать, и он начинает говорить:

— Прежде чем продолжить, я должен быть честен с тобой, — он выставляет ладони вперед. — По ночам я засыпаю с желанием, чтобы наступило утро, и я мог позавтракать. Я люблю поесть больше всего на свете и превыше любого человека, прости.

Губы Зевса растягиваются в улыбке во все тридцать два зуба. — Всё в порядке, не волнуйся, Лиам.

Кто-то еще тихонько посмеивается.

Их лица теперь совсем близко. Кончики носов едва соприкасаются.