Локи улыбнулся ей, благодарный за её веру. Он был благодарен каждому, кто продолжал его подбадривать, потому что сам он и его родители уже давно потеряли надежду.

Но сильнее всего его поразило то, что Афродита снова что-то написала на листке и протянула ему.

«Я знаю, что ты уже ни на что не надеешься и что проще поддаться цинизму. Поэтому я надеюсь, что в твоей жизни есть мечтатели, которые верят вместо тебя. А если таких нет — знай, что есть я».

Когда Локи ушёл из команды, изменилось и его расписание. Афродита продолжала приходить в библиотеку по вечерам, и они больше почти не пересекались — разве что изредка в кафетерии или где-нибудь на территории кампуса.

Иногда он повторял про себя ту фразу, которую она написала ему о мечтателях и циниках. Он даже вырезал её и хранил сложенной в бумажнике.

В следующий раз он достал её уже в больничной палате, где ждал, когда его повезут в операционную для установки импланта. Гермес и родители были рядом, остальные Лайвли зашли попрощаться, а потом персонал их выгнал. Слишком уж много народу было в этой семье.

Гермес не заплакал, увидев слова, написанные его умершей сестрой, но одна растроганная слеза всё же скатилась по его лицу, пока он улыбался.

Локи частично вернул слух. Оссификация произошла, но оказалась незначительной. Звук должен был находиться близко: на определённом расстоянии он уже переставал его различать, но главное — Локи снова слышал.

Голоса родителей звучали точно так же, как он их помнил. Как и его любимая песня.

Но впервые услышать голос Гермеса оказалось почти невыносимо. Локи никогда прежде не испытывал ничего настолько сильного и прекрасного.

Они были вместе уже год, и всё это время Гермес хранил для него два слова. Прятал их, потому что прочитать их по губам было бы недостаточно.

Он хотел, чтобы Локи их услышал. Гермес был мечтателем Афродиты, когда та сама потеряла надежду, а потом стал мечтателем Локи, когда тот испугался, что для импланта уже слишком поздно.

— Я тебя люблю, — стали первыми словами, которые Локи услышал голосом Гермеса.

Двадцать один год больше не был границей, датой, которой нужно бояться, потому что она знаменовала конец всего. Двадцать один стал началом — и впоследствии оказался самым счастливым годом его жизни.

Бонус 2

МАМА

— Как ты? — спросила Тейя через стекло, отделявшее её от Реи.

Рею Лайвли арестовали в Греции, в Афинах, в ноябре 2023 года — прямо на огромном острове, который одновременно был её домом и её тюрьмой. Через несколько дней разведка вывезла её за пределы страны.

С декабря по январь её держали на секретной базе ЦРУ в Германии, где подвергли долгой череде жёстких допросов, собирая информацию. Она сотрудничала и не сопротивлялась. Одно было ясно: она сама этого хотела, ей было важно предоставить федеральным агентам всё, что им требовалось. Затем её подготовили к экстрадиции обратно на территорию США и перевели в Федеральный центр содержания под стражей в СиТаке, штат Вашингтон. Никому не разрешали её видеть, даже детям; она находилась в защищённой изоляции в ожидании суда, который состоялся в августе.

Обвинения были следующими: международная торговля людьми, преступный сговор с целью убийств и организации незаконных ставок, жестокое обращение с несовершеннолетними и их убийство, торговля человеческими органами, незаконное хранение огнестрельного оружия, сокрытие доказательств и трупов.

Несмотря на попытки защиты заключить соглашение со следствием, несмотря на то что её сотрудничество оказалось ключевым для выявления других семей, участвовавших в вечерах на Олимпе, Рее дали тридцать лет с возможностью досрочного освобождения через двадцать пять — под надзор и условно-досрочное освобождение.

Аполлон и Хайдес первыми спросили у адвокатов матери, почему приговор оказался таким суровым. На самом деле юристы утверждали, что ей ещё очень повезло, учитывая крайнюю тяжесть преступлений, ограниченное и запоздалое сотрудничество с властями и ущерб национальным интересам.

Эти тридцать лет она должна была отбывать в Техасе, в Федеральном медицинском центре Карсуэлл, в защищённом отделении по соображениям безопасности. Ей разрешили два визита в месяц от детей или близких родственников — в помещениях под наблюдением и без физического контакта.

Это было всё, чего удалось добиться. В то утро после вынесения приговора плакали все, кроме неё. Рея всегда чувствовала себя виноватой во всём, чему была свидетелем, хотя сама никогда напрямую не совершала тех ужасов.

Какая-то часть её шептала, что, если бы она действительно захотела, если бы действительно была хорошим человеком, то нашла бы способ донести на Кроноса и Урана гораздо раньше. Но страх потерять детей — или быть раскрытой и оставить их одних — оказался сильнее и встал выше её морали.

Теперь она будет расплачиваться за это без жалоб. В конце концов, ей удалось предотвратить новые потери. Ей хватит этих двух визитов в месяц; она будет дорожить ими как самым драгоценным подарком в мире и никогда не станет требовать большего.