— Обещаю, что никто не будет на тебя злиться, если ты отойдёшь на несколько минут, чтобы прийти в себя после случившейся панической атаки.

Давай, вставай. Она права. Не упрямься.

Я всё ещё сижу, размышляя, когда в поле зрения появляется пара ботинок.

Мне даже не нужно поднимать голову, чтобы понять, кому они принадлежат.

Хадес.

Он постукивает пальцами по стене надо мной и изо всех сил старается не показывать, что волнуется.

— Брат, иди. С нами всё будет хорошо.

— Я…

— Тебе это нужно. Иди. Никто из нас никогда тебя за это не обвинит. Пожалуйста.

Мне хочется плакать, и приходится изо всех сил прикусить язык, чтобы боль отвлекла меня от всех эмоций, которые Хадес умудрился вызвать двумя простыми фразами.

— А когда вернёшься, тебя будет ждать одна из твоих любимых ромашек, — добавляет он с улыбкой.

Ответить улыбкой у меня не получается, но я всё-таки поднимаюсь с пола. Протягиваю Лав руку, помогая ей встать. Она переплетает свои пальцы с моими и обменивается кивком с Тимом, который, кажется, испытывает облегчение, видя, что я немного успокоился.

Перед тем как подняться по лестнице, я оборачиваюсь на Хадеса, который всё ещё стоит там, где я его оставил.

Он энергично кивает, безмолвно повторяя:

Ты не делаешь ничего плохого.

На сердце становится легче.

На середине лестницы я спрашиваю:

— Куда мы идём? Я не доверяю Ура…

— Мы останемся в доме, не переживай, — обрывает меня Лав. — Заглянем в одну комнату, о которой мне рассказал Тимос. Она принадлежала Кроносу, и я сомневаюсь, что Урану она хоть сколько-нибудь интересна.

Комната Кроноса, которая не интересует Урана?

Внезапное любопытство отвлекает меня и приглушает непрерывный шум в голове.

Мы пересекаем гостиную и сворачиваем в один из двух коридоров — тот, что находится напротив столовой, ставшей свидетелем стольких обедов и ужинов, полных драм и летящих через стол столовых приборов.

Проходим мимо библиотеки — небольшой комнаты, забитой старыми пыльными книгами, — затем минуем кабинет Кроноса и наконец добираемся до места.

И тогда я понимаю.

Музыкальная комната.

Лав неуверенно нажимает на ручку и отступает в сторону, позволяя мне войти первым.

Это просторная, светлая прямоугольная комната с голубыми стенами и потолком, сплошь покрытым картинами на мифологические сюжеты. На них изображены персонажи, связанные с музыкой, в том числе сатиры; особенно выделяется Марсий, нашедший флейту Афины и вызвавший Аполлона на музыкальное состязание, в котором потерпел поражение.

Сам Аполлон тоже изображён на большой фреске — ведь именно он по преимуществу является богом музыки и искусств. Художник запечатлел момент, когда Гермес дарит ему лиру, которой суждено стать одним из его символов.

В углу комнаты стоит скрипка, на которой любил играть Кронос.

В другом месте — целая коллекция гитар, классических и электрических.

А в центре — белоснежный блестящий рояль.

Лав обходит его по кругу, словно перед ней старый друг, который когда-то предал её, а теперь просит прощения. Она изучает инструмент так, будто решает, заслуживает ли он ещё одного шанса.

— Лав?

Она останавливается перед банкеткой, достаточно широкой для двоих, и садится на самый правый край. Осторожно поднимает крышку и долго смотрит на чёрно-белые клавиши.

— Я знаю, что ты играешь, — произносит она спустя мгновение.

— По-настоящему хорошо — только на гитаре. На скрипке могу что-нибудь изобразить, а на пианино играю посредственно.

— Я хочу сыграть для тебя, — выпаливает она шёпотом и быстро бросает на меня взгляд. — Но мне нужно, чтобы ты мне помог.

Внутри меня что-то растёт.

Чувство со вкусом самой чистой, безграничной радости.

Такой радости, какую испытываешь, когда человек, в которого ты влюбляешься, доверяет тебе настолько, что готов разделить с тобой даже собственную боль.

Я встаю у неё за спиной, возвышаясь над её миниатюрной фигурой. Упираюсь обеими руками в рояль, заключая её между своих рук.

— Посмотри на меня, — шепчу я.

Наши взгляды встречаются, и я снова чувствую, как краснею: настолько она красива и настолько сильное желание читается в её глазах.

— Аккомпанируй мне, — добавляет она.

Понятия не имею, что именно она имеет в виду. Что это вообще значит.

Но я сделаю.

Что бы она ни имела в виду, я сделаю это, последую за ней, даже не тратя времени на вопросы.

Она не играла с тех пор, как умер её отец, и это маленький и одновременно огромный шаг, свидетелем которого я хочу стать. И меньше всего на свете хочу помешать ей хотя бы одной ошибкой.

Из-за её плеча наблюдаю, как она проводит указательным пальцем по клавишам.

Ласкает рояль так, словно перед ней самая драгоценная вещь на свете, с благоговением и уважением, которые я прекрасно понимаю.

С той же любовью, которую сам испытываю к гитаре и её струнам.

Когда она начинает, первая нота разносится по комнате — одинокая и нежная.