Я скидываю халат и остаюсь голым, но на полпути к ванной кто-то стучит в входную дверь. Хайдес и Аполлон слишком погружены в поиски, чтобы встать.

Когда я открываю дверь, передо мной стоит Лав Лиакос — в одежде, в отличие от меня. На ней джинсы и легкий кардиган, а не привычное черное и пафосное шмотье агента ЦРУ.

Её глаза медленно скользят по всей моей фигуре. Она не краснеет, не выказывает ни удивления, ни тем более неприязни. Она изучает меня без лишней навязчивости и останавливает взгляд на моем лице.

— Доброе утро, Лайвли. Я могу войти в комнату или ты думаешь, что я обладаю даром проходить сквозь людей?

Я с трудом сдерживаю улыбку и отступаю в сторону. Лав проходит мимо, и я глубоко вдыхаю, чтобы почувствовать её сладкий парфюм. Опускаю взгляд на её задницу, обтянутую светлыми брюками, а затем на ноги.

Когда я снова поднимаю глаза, то встречаю укоризненный взгляд Хайдеса, который не пропустил мою наглость. Возможно, он подзабыл свои первые дни с Хейвен, когда он просвечивал её взглядом как рентгеном, и у него даже душа вставала.

Лав садится на диван рядом с Аполлоном и подается вперед, чтобы рассмотреть экран ноутбука. — Есть новости?

— Нет, агент, это та статья, которую я скидывал вам вчера вечером в сообщении, — отвечает Аполлон. — Я как раз давал Хайдесу почитать, чтобы узнать его мнение.

В сообщении? Скидывал вчера вечером? Стоп, стоп, стоп, какого хрена.

— Вы проводите свои исследования в одиночку? Ничего не говоря? — вспыхиваю я.

— Нам не показалось, что ты очень заинтересован в том, чтобы внести свой вклад, — комментирует Хайдес.

— Ну, это абсолютно… правда, — вынужден признать я. — Но мне нравится чувствовать себя причастным.

Лав даже не смотрит на меня, пока говорит: — Лайвли, почему бы тебе не надеть что-нибудь на себя и не пойти на пары?

— А если я хочу остаться здесь? А если мне плевать на пары?

— Герм, чего ты хочешь, конкретно? — снова пробует Аполлон. — Потому что если ты не хочешь помогать, тебе стоит пойти куда-нибудь еще. Если тебе так хочется стоять здесь, отпускать шуточки и воспринимать всё несерьезно, знай — я не в настроении.

Это как пощечина. Упрек родителя ребенку, который хотел просто пошутить, но перегнул палку. Я чувствую себя униженным и веду себя как младенец.

— Чего ты хочешь, Герм? — повторяет Хайдес мягким тоном, но на грани терпения.

Я не думаю, прежде чем сказать. Все подавленные эмоции выплескиваются, как река, вышедшая из берегов.

— Я не знаю, на самом деле. Я хочу развлекаться. Это слишком? Это незрело? Безрассудно? Возможно. Но я имею на это право. Я хочу капельку покоя. Я потерял свою сестру-близнеца, половину своей души и всё свое сердце. Я почти потерял Хейвен. Я думал, что потерял и Аполлона. Я потерял дядю. Мой кузен рухнул с карусели и теперь в инвалидном кресле. Мой дед — псих, который прячет от нас жуткие тайны и намерен подставить меня, чтобы заставить замолчать. Я просидел в тюрьме всё лето, а здесь студенты считают меня опасным убийцей. Я не трахался месяцами. И, ко всему прочему, кофе, который сварил Аполлон, был хреновым на вкус.

К концу этого патетичного монолога я тяжело дышу.

Лав благоразумно воздерживается от комментариев.

Хайдес сжимает челюсти. — Думаешь, нам в радость быть в такой ситуации? Думаешь, мы не страдаем?

— Но вы сильные, — шепчу я. — Вы привыкли быть главными героями, двигать историю вперед и приводить её к эпичному финалу. Я не из тех, кто доходит до конца, или, по крайней мере, я не тот, кому светит счастливый конец. Я не…

Мой мозг отключается.

Я заново проживаю каждую ошибку, которую совершил в жизни. Та ночь на асфальте… с ним. И ночь на крыше Йеля… с ней. Я больше ничего не соображаю.

— Мне её не хватает, — заключаю я. Не нужно уточнять, кого именно.

Губы Аполлона растягиваются в натянутой улыбке. — Нам тоже, Герм. До смерти.

Я киваю. — Да, но это другое. Я уже мертв, понимаете? Я умер в тот миг, когда её сердце перестало биться на той крыше. Мне её не хватает, и я чертовски мертв!

Хайдес поднимается на ноги медленными, выверенными движениями, возможно, чтобы поддержать меня физически.

Я отступаю на шаг. — Я думаю о ней каждый божий день. Каждый. Божий. День. Она была моей близнецой. Мы пришли в этот мир вместе и должны были уйти вместе. Мы были связаны необъяснимым образом. И мне особо больше нечем утешиться, понимаете? Хайдес, у тебя есть Хейвен, которая тебя поддерживает и любит.

Я поворачиваюсь к Аполлону.

— У тебя есть… — Черт, что там у Аполлона? — Ладно, возможно, тебе тоже приходится несладко.

Он вздыхает.