Он произносит это таким тоном, будто я какая-то избалованная содержанка, которая надула губки в надежде, что папик купит ей очередную дорогую цацку.

Да как он вообще смеет? Корчит из себя великого защитника только для того, чтобы увести меня в угол и поиздеваться?

Я вскакиваю на ноги и придвигаюсь к нему вплотную, глядя прямо в глаза.

— К твоему сведению, — шиплю я, — это колье принадлежало моей матери. Моей покойной матери. Так что да, я хочу его забрать. Или хотя бы сделать так, чтобы оно не досталось какому-нибудь… — я раздраженно машу рукой в сторону копошащейся массы смокингов и вечерних платьев, — какому-нибудь зажравшемуся мажору с зализанными волосами и папочкиными день…

— Заткнись.

Эл-Джей перехватывает мои запястья. Оба, одной рукой. Я отчетливо чувствую, как мой пульс бьется о его шершавую ладонь.

— Что ты…

Он резко отпускает меня и натягивает маску обратно на лицо.

— Стой здесь, — приказывает он.

— Да что ты задумал…

— Стой здесь, я сказал!

Это звучит почти как рык, как безоговорочный приказ. Я замираю, слишком ошеломленная, чтобы ослушаться, и просто наблюдаю.

Эл-Джей ныряет обратно в гущу людей, умудряясь двигаться на удивление незаметно для своего огромного роста и широких плеч.

Я молча смотрю, как он боком пробирается к столу с лотами, на ходу вежливо кивая каким-то пожилым дамочкам. Он застывает у витрины, непринужденно засунув одну руку в карман и переводя взгляд то влево, то вправо. Всем своим видом он демонстрирует абсолютное спокойствие обычного гостя, который просто осматривает зал, возможно, высматривая в толпе приятеля.

А затем, быстро как вспышка молнии, он поддевает крышку витрины, запускает туда руку и выуживает колье.

Охренеть, проносится у меня в голове. Охренеть. Охренеть.

Я сама не знаю, чего жду в этот момент — воя сирены или тяжелых шагов помощников шерифа, но вокруг не происходит ровным счетом ничего. Светский гул над нашими головами не затихает ни на секунду. Мимо меня, вежливо бормоча «простите, мисс», лавируют официанты, а откуда-то издалека доносится приглушенная музыка.

Никто ничего не заметил. Никто, кроме меня.

Спустя две секунды массивная фигура Эл-Джея снова вырастает рядом со мной.

— Держи, — отрывисто бросает он.

— Как ты… как ты вообще смог… — слова застревают у меня в горле.

— Хватит пялиться. И без лишних вопросов. — Он опускает цепочку за вырез моего платья, в ложбинку между грудей. Его шершавые пальцы едва ощутимо касаются моей кожи. Кулон прячется в декольте, а цепочка окончательно скрывается из виду.

— А теперь проваливай отсюда, — тихо, но властно цедит он мне прямо в ухо. — Иди в соседний зал и смешайся с толпой. В мою сторону даже не смотри. И вообще делай вид, что мы незнакомы. Живо.

Почувствовав себя нашкодившей девчонкой, я подчиняюсь. Ощущение такое, будто я вылетела из собственного тела и наблюдаю за собой со стороны: вот я разворачиваюсь и ковыляю на этих шпильках к выходу, отчетливо чувствуя легкое, прохладное прикосновение цепочки к коже.

Я обхожу бальный зал по периметру, пересекаю холл и заглядываю в лаунж-зону на другой стороне здания. Сердце колотится как сумасшедшее, и не только от осознания того, что колье теперь у меня — оно у меня! — но и от мысли, что Эл-Джей украл его ради меня.

Он не выглядел при этом счастливым. Но все равно пошел и сделал это.

Впрочем, на размышления времени не остается. В лаунже чуть посвободнее, но тоже прилично народу. Здесь стратегически грамотно расставлены столы с закусками посерьезнее, а на стульях и диванах сидят гости в смокингах и вечерних платьях, которые негромко переговариваются, кивают седыми головами и улыбаются морщинистыми лицами. Кресла и кушетки здесь такие же мягкие, какими я их помню, папоротники в кадках все такие же идеально зеленые, а со стен величественно взирают старинные портреты маслом — скорее всего, каких-нибудь генералов Конфедерации, которые в свое время положили тысячи жизней, а теперь почитаются как герои войны.

Но все это проносится мимо моего сознания.

Потому что я вижу его. Мой дядя Джон стоит прямо здесь, прямо передо мной, впервые за все эти бесконечные дни.

Глава семнадцатая



Он пьян.

Ну конечно, он в стельку.

Маска — самая обычная, белая, под цвет пиджака — немного съехала, но и так видно, что лицо под ней багровое, распаренное. В каждом его движении сквозит пьяная неповоротливость, а уж как он пялится на бедняжку-официантку, совсем еще девчонку, которая пытается удержать равновесие с подносом шашлычков сатэ…

В общем, все ясно. Нарезался в хлам.