— Пока ты пробудешь в своем странствии, о нем позаботятся в лучшем виде. А вот и Центра, где нам надлежит потолковать.

Центра когда-то являлась каким-то муниципальным зданием, возможно, даже городской ратушей. Все перегородки между кабинетами внутри были снесены, образовав один огромный зал, где вдоль стен сидели несколько мужчин и женщин, занятых рукоделием. Другие собирали мебель, и у Джека на миг промелькнула забавная американская ассоциация: «Икея».

Прямо посреди зала молящиеся выстроились в круг, затянув слаженный, тихий хоровой речитатив, напомнивший Джеку заунывный ветер в прериях. Подобные поэтические сравнения обычно были ему несвойственны, и он мысленно списал это на темные очки старухи. Они явно как-то странно влияли на его голову. Впрочем, в чем бы ни была причина, он не возражал.

Анда высоко вскинула руки. Рукава ее балахона опали, обнажив тощие, дрожащие предплечья. Она не произнесла ни слова, но кружок швей тут же подхватил свои корзины, а мастера по мебели собрали инструмент. Молящиеся — если это был круг молитвы — произнесли одно-единственное слово, завершая медитацию. И все они чинно потянулись к выходу, низко опустив головы и набросив капюшоны.

Джериман придвинул Джеку стул.

— Присядь, — предложил он, но когда сам мужчина и его ископаемая мать устроились прямо на полу, Джек последовал их примеру. Анда одобрительно кивнула.

В зал вошли две молодые женщины; их светло-синие балахоны длиной до колен указывали на то, что они еще девицы. Одна несла поднос с керамическим кувшином-жорумом и тремя чашками, вторая — поднос с лепешками-попкинами. От запаха свежеиспеченного хлеба у Джека в животе требовательно заурчало. Джериман услышал и добродушно ухмыльнулся, обнажив полный ряд белоснежных зубов.

Девушки опустились на колени, склонив головы. Анда разлила питье из кувшина и передала чашки. «Всего три, — отметил про себя Джек. — Они заранее знали, что молодые парни в этом совете участвовать не будут». Старуха знала, потому что была даш-дин — главой этого клана.

Напиток оказался сладким и куда более сытным, чем те мясные консервы, смахивавшие на «Спам», съеденные за обедом. А лепешки оказались еще лучше — с начинкой вроде острого паштета из ветчины. Он взял вторую, а затем, мысленно попросив прощения за прожорливость, и третью. Анда и Джериман пили, но к еде не прикасались.

— Что вам известно о моем друге? Его зовут…

— Нам ведомо имя его, — спокойно перебила старуха. — Ровно так же, как ведомы твое, Джек из Америки, и имя Пэйтона, друга, которого ты похоронил у старой станции. — Она сняла очки, обнажив глаза, когда-то, возможно, бывшие синими, а теперь выцветшие, серые. Или так казалось из-за пелены катаракты? Джек так и не понял. — А пока насыть свою утробу. Эту ночь ты проведет с нами, а завтра двинешься дальше. — И затем, заставив его в очередной раз вздрогнуть — нет, буквально поразив его, — она затянула дребезжащим, высоким речитативом: — «Странник Джек, старина Странник Джек, долгий тебе предстоит путь, а обратный — и того дольше…»

Старина Странник Джек осушил свою чашку, впервые за очень долгое время чувствуя себя бодрым и живым. Пожалуй, за многие годы. Уж точно с тех самых пор, как не стало Софи. Он снял темные очки, подаренные старухой — он знал, что теперь они принадлежат ему, — и мир вокруг остался прежним, наполненным такой резкой и звенящей ясностью, что она казалась почти божественной. Он потянулся за четвертой лепешкой и обнаружил (без особого удивления), что на подносе их осталось ровно столько же, сколько было, когда девушки только внесли угощение.

— Насытился ли ты? — поинтересовался Джериман.

— Да, и спасибо, сэй, за угощение.

В один голос Анда и Джериман произнесли:

— Да будешь ты сыт, да преуспеешь, да пребудешь в силе, да будет долог твой путь.

Эту присказку Джек знал и помнил, как ее завершить, и слово это было вовсе не «аминь».

— Ка, — произнес он и сотворил знак радуги. Они ответили тем же жестом. Джек подался вперед и спросил: — Мой друг мертв? Прошу вас, скажите мне.

Мать и сын обменялись быстрыми взглядами. Джериман ответил:

— Нет.

Его мать одновременно с ним произнесла:

— Так.

Они снова переглянулись, затем посмотрели на Джека и в один голос выдохнули третье слово:

— Оба.

Джеку совсем не хотелось понимать истинный смысл этого ответа, но он все равно его понял.

— Не надо, — выдавил он. Других слов в голове не нашлось, и он лишь повторил: — Не надо.

Джериман произнес:

— У нас в кланах есть поговорка, Джек: дружба, начавшаяся с любви, должна любовью и завершиться.

Анда накрыла ладонь Джека своей сухой рукой, и он ощутил, как сквозь все его тело, от макушки до пят, пронеслась волна мимолетного, но глубокого потрясения — словно удар тока.