— Он самый. Эйден, мать его, Хестин. И чем упорнее он сидел с каменной рожей, тем сильнее он меня выбешивал, потому что все остальные вокруг уже кишки надорвали от смеха. Сечешь тему?

— Это выбило тебя из колеи.

— Еще как. Словно кусок дерьма в чаше с пуншем или муха в тарелке супа.

— Ложка дегтя в бочке меда, — перевел Джек.

— Вот-вот. Короче, я тогда обретался в одном меблированном клоповнике на Двадцать третьей улице, в отеле «Челси»…

— Это там, где умерла подружка Сида Вишеса[12], — вставил Джек.

— Чего? Кто?

— Не бери в голову, это случилось уже после твоего «когда».

— А?

— Позже это было. Продолжай.

— Я мог бы уехать в Чикаго, меня звали в труппу «Вторая столица», но я остался в Нью-Йорке. Думал, после такого убойного выступления в «Дэнджерфилд» меня точно позовут на «Вечернее шоу». Но этот гребаный Джонни Карсон — такой редкостный утырок…

— Хорош, — оборвал его Джек. — Он умер уже сто лет назад.

— Вот и ладно. Я бы вернулся туда только ради того, чтобы поссать на его могилу. — Пэй замолчал. Одна из лошадей тихонько всхрапнула. Внезапный порыв ветерка расшевелил искры костра, заставив его на пару секунд ярко вспыхнуть, прежде чем снова затухнуть. — Да ладно, на самом деле я так не думаю. Джонни помог куче молодых комиков. Но не мне. Короче, я выпил немного, отпраздновал свой триумф в «Дэнджерфилд» — ну, может, шотов восемь-десять, — и проснулся на следующий день около полудня. Выхожу на улицу, а этот лысый хрен уже караулит меня. Тот же темный костюм, тот же галстук-шнурок. Говорит: «Здравствуйте, мистер Орвилл», а я-то подумал, он сейчас автограф попросит или вроде того. Вместо этого он тычет в меня пистолетом и берет под руку. Тебе когда-нибудь доводилось ощущать его хватку?

— Нет.

— Считай, что тебе повезло. Как стальной капкан. Ствол упирается мне в бок, и он говорит: «Шагай. Если вякнешь хоть слово или пикнешь, я спущу курок и разнесу твое сердце к чертям. Ты не единственный шут в этом городе». Ну, я и спрашиваю: «Куда шагать-то?» А он мне: «В Центральный парк». Я говорю: «Ты серьезно? Туда же три мили пилить!» А он: «Одна целая и девять десятых. Так что шагай или сдохни. Кое-кто хочет тебя видеть. Кое-кто, кому охота посмеяться. Ты ведь умеешь смешить людей».

Пэй повернулся к Джеку. На его лице играла улыбка. Самая грустная улыбка, какую Джек Сойер видел в своей жизни.

— Блин, как же я жалею, что не провалился тогда в «Дэнджерфилд». Облажайся я — и не сидел бы сейчас у костра посреди какого-то безумного мира и не тащился бы в место, где водятся гребаные упыри. Мы дотопали до Центрального парка, и когда мы пришли, у меня полностью прошло похмелье. Джек, скажу я тебе, ничто так не лечит похмелье, как дуло пистолета, упертое в ребра в паре дюймов от сердца. Куда круче любого порошка от головной боли. Короче, пришли мы в Центральный парк. Яркий летний день. Детишки играют, уличные музыканты лабают, травка зеленая, фонтанчик какой-то брызжет. Я до сих пор цепляюсь за эти воспоминания, чувак. В Дези, конечно, неплохо, но это ни разу не Центральный парк.

— Ничто с ним не сравнится.

— Обошли мы это маленькое здание, где кукольные представления показывают…

— Театр марионеток.

— Во-во, он самый. Маленькое такое шале, будто из сказки братьев Грим. Заходим сзади, и тут я вижу такое марево, словно теплый воздух над печью для сжигания мусора, понимаешь?

Джек слушал, затаив дыхание. Эту часть истории он никогда прежде не слышал, и она совершенно не походила на его собственный опыт прыжков.

— И этот хмырь Эйден как отвесит мне знатного пинка, и… ну, остальное ты сам знаешь. Дези. Фокусы для большого босса. И дурацкая фальшивая стрела в моей глупой башке. Вот и вся история, Джек, и, как говорится в тех краях, да будет она тебе во благо.

5

Когда Джек проснулся, лошадей на месте не оказалось. Он резко сел. Первые предрассветные лучи только-только начинали окрашивать небо. Слева от него, прямо у пепелища костра, Пэй лежал бесформенным холмиком под одеялом и вовсю храпел.

Услышав тихое ржание, Джек обернулся и увидел Золотого Мальчика и Ранга: они стояли рядышком на берегу мелкого ручья и вовсю пили воду. Кони умудрились освободиться от привязи, и винить Джеку было некого, кроме себя самого — ведь узлы он вязал собственноручно. Единственным оправданием служило то, что он вчера настолько вымотался, что едва мог держать глаза открытыми. Джек отвел коней обратно к повозке и запряг их; руки двигались словно сами по себе, ловко справляясь с пряжками и ремнями, будто он занимался этим в какой-то прошлой жизни.

Он провел ладонью по бархатистой морде Золотого Мальчика и тихонько проговорил: