— Посмотри, какие они тощие! — возмущенно вскричала Мэри. — У них же нет ни еды, ни воды! И это на таком припеке! Какое людоедство по отношению к животным! Надо кому-нибудь сказать…

— Думаю, ты хотела сказать «живодерство», — поправил Пэй. — А сделать нужно вот что: ровным счетом ничего. Или тебе охота остаться в этой высохшей геморройной заднице? Чтобы тебя взял в оборот какой-нибудь местный сброд со стволами, который сейчас глушит пойло в салуне «Паршивая птица»?

«Ты хотел сказать, в салуне „Маламут“», — подумал Джек, и его мысли мгновенно унеслись в потаенный, глубокий уголок памяти, где он хранил воспоминания о матери. Он редко заглядывал туда, ведь эти воспоминания до сих пор причиняли боль, но порой, даже в этой своей странной нынешней жизни, он ловил себя на том, что снова возвращается туда. О, былая боль уже притупилась — Лили Кавано прожила долгую жизнь, во многом благодаря ему, — но память никуда не делась, потому что, хорошо это или плохо, все дети (и мальчишки в особенности) помнят своих матерей. Вот и сейчас Джек мысленно видел, как она стоит в каком-то баре или ресторане и декламирует «Выстрел Дэна МакГрю», все десять строф[2]. Без единой запинки, под всеобщие аплодисменты. Сколько ему тогда было? Шесть? Семь? Это было в те времена, когда все жили в Стране Грез и никто не знал иной реальности.

Он поднялся в запыленный проход «Винолы», прижал одну руку к сердцу, а другую вскинул вверх, словно принося присягу, и зычно продекламировал:

Для крепких парней салун «Маламут» хорош и ночью и днем,

Там есть механическое фоно — и славный лабух при нем.

Мэри захлопала в ладоши:

— Еще!

— Что за хрень ты несешь? — спросил Пэй.

— Да так, ничего. Мать вспомнилась. Стихи. А дальше я не помню.

«Винола» закончила свое очередное объявление и с рывком тронулась с места. Хиллтаун с его салуном и несчастными лошадьми остался позади. Теперь они катили по скалистой местности, которую в тех самых старых вестернах Лили непременно назвали бы бесплодными землями (это до того, как ей пришлось столкнуться на экране с чередой совсем уж невероятных кинематографических чудовищ, включая стаю гигантских радиоактивных сусликов). Редкие островки зелени, видимые из окон, принадлежали дурманящей, но ядовитой сорной траве, густо перемежавшейся ярко-красными пятнами птичьей ягоды.

Джек снова забылся сном и проснулся лишь тогда, когда день уже близился к концу. Пэй и Мэри времени зря не теряли: они вовсю хозяйничали в его рюкзаке, уплетая лепешки-попкены и запивая «Нозз-А-Ла».

— О, Джек вернулся! — прошамкал Пэй с набитым ртом. — Налетай на бутерброды и промочи горло! Тут навалом!

«Еще бы не навалом, если паковал и тащил все это я сам», — подумал Джек.

— Может, попозже.

— Смотри, что тут еще есть, — сказала Мэри и протянула ему блокнот в кожаной обложке. — Я не дала Пэю туда заглянуть, потому что на обложке написано ее имя.

— Никуда я не заглядывал, — высокомерно фыркнул Пэй. — Я исследователь, а не шпик.

Мэри пропустила его слова мимо ушей.

— Я подумала, что эта вещь для тебя важна.

Она передала блокнот Джеку. На обложке золотым тиснением было выдавлено всего одно слово: СОФИ. Джек купил эту изящную вещицу во время одной из своих вылазок в Америку, решив, что жене понравится такой подарок — ведь бумага в Срединном Мире, как и огнестрельное оружие, ценилась на вес золота.

— Да, она мне дорога, — ответил Джек, хотя сам не мог взять в толк, зачем вообще сунул его в рюкзак. Блокнот был под завязку набит теми самыми старыми, ранящими душу воспоминаниями. Какой-то внутренний голос шепнул ему: «Возьми с собой», — ну он и взял. Интуиция не всегда приходилась ему по душе, но он привык ей доверять.

— Королева Теней ничего там не писала, — заметила Мэри… и тут же добавила, словно Джек собирался спорить: — Я же видела, что там написано по-английски, а не на здешнем наречии.

Джек кивнул.

— Блокнот Софи, но почерк мой.

— Там еще полно места, если захочешь продолжить, — добавила Мэри. — Целая куча чистых страниц.

— Я писал в нем еще до ее смерти. А потом потерял интерес.

Нет, неправда. Потерял он вовсе не интерес. Он потерял сердце.

— Ты точно ничего не читала, Мэри?

— Ну, только пару строчек на первой странице, про то, каким ты был мальчишкой. Странно даже: после стольких лет в Срединном Мире от чтения по-английски голова начинает трещать. Да и вообще, это не мое дело.

— Спасибо. Спасибо тебе, Мэри.

Он убрал блокнот — исписанный лишь наполовину — обратно в рюкзак и уставился на каменистый, изрезанный ландшафт за окном. На западе закат догорал тусклой оранжевой полосой на фоне зазубренного черного горизонта. Он подумал о Софи, потом о матери, а следом в памяти всплыла строчка из старого стихотворения Роберта Сервиса. Он прошептал ее в наплывающую темноту:

— И ты поймешь тогда, о чем поет гитара: о голоде, о ночи, о звездах над землей…