– Сегодня я прогнала замеры по всем купелям. По полной методике, как мы с тобой заводили с самого начала. Пульс, дыхание, тонус, отклик на пробу до погружения и после. Восемь пациентов, все разные, от лёгких до тяжёлых. У всех восьми одно и то же. Что до купели, что после купели – никакой разницы. Вода их греет, моет и больше ничего не делает.

Я стоял и слушал, и внутри у меня с сухим щелчком становились на место части, которые сам же и продумал ещё летом.

– Егор Клюев, – сказал я.

– Да, – она сжала губы, и морщинка на лбу стала глубже. – Он отзывался на купель вполовину слабее любого моего пациента, и я списала это на его состояние. Из него пили жизнь, я решила, что дело в нём, что взять воде не за что. А дело было в самой воде. И я потеряла сутки.

– По одному больному такой вывод не делается, ты сама меня этому учила.

Я отошёл к окну, чтобы собраться с мыслями. Цепочку эту я выстроил ещё месяц назад, вслух, при Лизе. Все источники моей земли связаны в одну сеть, вода в ключах разбавленная, в самом сердце крепкая, и сердце питает жилы, как и положено сердцу. Если в жилах пусто, причина не в них.

– Купели питаются от ручьёв и малых ключей, – сказал я, не оборачиваясь. – В них попадает разбавленная вода Истока. По крайней мере попадала. Значит, у нашего Истока уже завелась пиявка, и пьёт она из самого сердца. Так что до нас ничего не доходит.

Лиза молчала. Хотя мне показалось, что это ей дорогого стоило.

– Слушай внимательно, времени мало. Выход переносится. Мы уходим сегодня, до темноты, втроём, Виктор и Слава со мной. Пациентов с этого часа в купели не сажать, объявишь профилактику, чистку, что угодно. Вода им больше не помощник. Тяжёлых она вдобавок обманет, они станут ждать облегчения, которого не будет. Переводи всех на отвары и на свои руки. Варваре скажешь усилить сборы, Вениамину дашь тяжёлых. Справишься?

– Справлюсь, – сказала она сразу. Потом девушка всё же шагнула ко мне, и голос её стал тише. – Прежде чем ты уйдёшь, я должна сказать кое-что ещё. Личное. Я долго выбирала время, и удобного, как выяснилось, так и не представилось.

– Говори.

Глава 5

– Ты помнишь, что я слышу… – начала Лиза. – Пульс там, где ему быть не положено. В мёртвом металле, например.

– Помню. Неужто услышала то, что прячется в браслете на твоей руке?

У меня были кое-какие догадки, но наверняка сказать могла только Лиза.

– Услышала и его. Но сейчас не об этом. Слушай дальше и не перебивай, иначе я собьюсь. После дома Штерна мой слух стал другим. Раньше металл говорил со мной только вблизи, с расстояния вытянутой руки. Теперь я слышу через комнату. Через стену, если ночь тихая. Я решила, что это пройдёт, что это последствие того, как он через меня мерил и лил свои годы.

Она перевела дыхание, и голос её стал ровнее, а такое я за ней знал только в самых скверных случаях.

– Которую ночь подряд я слышу удары из твоего кабинета, Сева. Начались они после того, как Владимир растворился в купели, до этого ты нашёл что-то в лесу. Удары ровные, редкие, вдвое реже спокойного человеческого сердца, так бьётся пульс у спящего глубоким сном. Первую ночь я обошла весь дом со свечой и пересчитала всё железо, от каминных щипцов до дверных петель. Вторую ночь я мерила собственный пульс каждые полчаса и записывала, потому что решила, что слышу себя и схожу с ума. Записи у меня с собой, можешь проверить, рука у меня не дрожала. А сегодня умерла вода, и я поняла, что молчать о странном больше не вправе. У тебя в столе лежит что-то живое, и оно спит.

– Спит в заточении? – спросил я.

Лиза наклонила голову набок, прислушиваясь, и глаза её на несколько секунд ушли в ту сосредоточенную пустоту, с какой она слушала грудную клетку тяжёлого больного.

– Звук глухой, – сказала она наконец. – Так слышится пульс через толстую повязку. Между ним и мной лежит плотная преграда, не одна стенка ящика, что-то большее. Похоже, что да. Спит. И заперт. И вот ещё что, раз уж ты спросил именно так. Спящий не просыпается. За три ночи ритм не дрогнул ни разу, ни на один удар. Живое так не умеет, Сева. Оно должно ворочаться, сбиваться, видеть сны. Так спит только тот, кого уложили.

Слово легло точно, и я запомнил его: уложили. Штерн умел укладывать живое вне времени, я видел его кладовую своими глазами, и человек из его подвала проспал взаперти годы, не постарев ни на день. Теперь у меня в столе лежала деревянная пластина, в которой что-то или кто-то спал ровным сном, и найден он был в дупле на моей земле, в шкатулке с клеймом моего рода.

Решение, принятое час назад, я переосмыслил, и на этот раз оно оказалось неверным. Теперь выходило, что я запер в столе спящего, о котором не знаю ровным счётом ничего, кроме того, что вода в нём помнит какую-то свою дорогу. Оставить такое за спиной, в доме, полном моих людей, и уйти на несколько дней туда, где меня не дозовёшься, было бы худшим из возможных раскладов. Если этому вздумается проснуться, встретить его здесь будет попросту некому.

– Принял, – сказал я. – Ты сделала всё правильно, и записи твои я посмотрю по возвращении, хотя руке твоей верю и без них. Теперь слушай, план меняется. Шкатулку забираю с собой, сегодня же.