Он выглядел обеспокоенным, и я его не винила. Вспомнила, как Трей говорил, что во время лихорадочного бреда я говорила вещи, которых потом не помнила. Может, стоило оставить весь тот разговор при себе.

— Почему ты не был в рядах повстанцев? — выпалила я.

Он на мгновение встретился со мной взглядом, явно удивлённый, потом отвернулся.

— Мадам следила за мной пристальнее, чем за большинством. К тому же я не знал, кто стоит во главе, и не хотел ставить под угрозу безопасность своей команды в надежде, что этот человек окажется лучше Мадам.

Я не могла его в этом винить.

— После… — его голос сорвался, — после смерти Трея я присоединился, потому что знал: по крайней мере, смогу избавиться от Мадам и Грифа.

Боль пронзила меня при упоминании имени Трея — на мгновение перехватило дыхание. Пройдёт ли это когда-нибудь? Или будет болеть до конца моих дней?

— Я не знал, что Гриф нашёл тебя и вернул обратно, — тихо и с болью произнёс Мак. — Мадам держала это в секрете. Если бы я знал, я бы что-то сделал. Надеюсь, ты это понимаешь.

Я кивнула, надеясь, что он увидит искренность в моём лице — я действительно это понимала. Но понимание не вернёт мёртвых.

Мы помолчали несколько мгновений. Наконец он вздохнул.

— Мне лучше идти. Гриз сегодня дежурит ночью — если что-то понадобится, дай ему знать.

Я снова кивнула. Боль и горе по-прежнему сжимали лёгкие тисками. Когда он ушёл, я подошла к кровати, закуталась в одеяло Трея и попыталась не замечать, как тишина лечебницы медленно меня раздавливает.

Время шло, а я всё так же тащила себя вперёд вместе с ним. Хуже всего были ночи. Гриз или Сэм обычно дежурили по ночам, но оставались снаружи, оставляя меня одну в лечебнице — словно считали, что мне нужно уединение. Отчасти я испытывала облегчение: так я могла плакать в одеяло Трея, не боясь, что кто-то это увидит. Но, если быть честной с собой, я была чертовски одинока.

Каждый день с заходом солнца я отчаянно хотела быть рядом с Треем. По вечерам я начала обходить больных и раненых — как во время лихорадки. Лишь бы выбраться из этой проклятой лечебницы. Я ненавидела, что взгляд то и дело невольно падает на пустое место у двери, где раньше лежал его матрас. Ненавидела просыпаться и протягивать руку к тому, кого больше нет рядом.

Каждую ночь Трей умирал у меня в кошмарах. Иногда снились и другие ужасы, но чаще всего — его смерть. Я снова и снова видела, как свет угасает в его глазах, пока сон не начал казаться пыткой. И тогда я перестала спать.

По ночам я бодрствовала и работала: переклеивала этикетки на настойках, наводила идеальную чистоту, зашивала все дырки на одежде, приводила в порядок медицинские записи. В особенно тяжёлые ночи я выходила наружу и бродила одна вдоль стены Убежища, пока тело не выматывалось настолько, что больше не могло идти. Гриз и Сэм всегда спрашивали, не хочу ли я компании в этих прогулках, но я неизменно отказывалась.

Я делала вид, что не замечаю рюкзак Трея, стоящий в углу комнаты.

Днём я дремала между приёмами пациентов — это обычно спасало от полноценных кошмаров. Люди привыкли будить меня, когда им требовалась помощь. В животе завязывался узел вины: люди пытались со мной говорить, прилагали усилия, а я могла быть лишь пустой оболочкой человека. Я всё ждала, что кто-нибудь сорвётся на меня или скажет «соберись», но никто так не делал. Они были добры — и от этого становилось почти ещё хуже.

Однажды, когда Джет ковылял по лечебнице, Леда сказала мне:

— Немо одобрил план открыть школу для детей. Мы присматриваем несколько зданий, но все требуют ремонта, прежде чем мы сможем что-то сделать. Надеюсь, весной и летом мы займёмся этим, а осенью дети уже смогут начать учиться.

— Это здорово, — пробормотала я.

Спустя мгновение я поняла, что она замолчала, и оторвала взгляд от Джета. Леда внимательно смотрела на меня.

— Боунс, ты же знаешь, что можешь поговорить со мной в любое время, правда? — Искренняя доброта в её карих глазах мучительно напоминала мне о Трее. — Я рядом с тобой.

Я кивнула.

— Горе никогда не уходит, — добавила она после паузы, голос слегка дрожал. — Я потеряла партнёра ещё до того, как узнала, что беременна. Джет немного помог, но единственное, что по-настоящему притупило боль, — это время. — Она накрыла мою руку на смотровом столе своей тёмной ладонью. — Просто помни: чувствовать — это нормально.

После её ухода я долго стояла у смотрового стола. Наверное, я сломана, потому что большую часть времени я ничего не чувствовала. За исключением тех моментов, когда горе и боль внезапно вырывались наружу слезами, меня поглощала пустота. Я вспомнила, как сидела в камере Мадам и смотрела, как кровь хлещет из её шеи, — и ничего не чувствовала. Возможно, время не сможет меня починить. Возможно, я больше похожа на Мадам, чем на Леду. Сколько боли может вынести человек, прежде чем сойдёт с ума? Я не знала, сколько ещё смогу выдержать.