Я засыпала дворецкого вопросами.

— Госпожа, я… Мне не дозволено обсуждать с вами детей господина. — Ирвин говорил это всё ещё опустив глаза.

Вот значит как… Я сжала кулаки.

— Ирвин, я могу… могу попрощаться с ними?

Дворецкий всё же поднял глаза, и в них было что-то… болезненное.

— Вам запрещено приближаться к детям, — сказал он сухо, хотя голос его дрогнул.

— Даже попрощаться? — спросила я, чувствуя, как собственный голос дрожит.

Да, я привязалась к детям. Сильно привязалась. Сейчас я это осознала особенно ярко, ведь грудь просто разрывало от боли и отчаяния.

Ирвин кивнул и снова опустил глаза.

Мы застыли с дворецким друг напротив друга.

— Передайте господину нашу благодарность за гостеприимство, — нарушил тишину голос Розетты.

Я повернулась и не могла поверить, что она продолжает лебезить.

— Никакой благодарности, — рявкнула я. — Я… Передайте ему… Хотя… Ничего не передавайте.

Я затылком чувствовала взгляд Розетты, но мне и до этого было плевать, а уж сейчас… тем более. И всё же из груди рвались слова — вот только не для Дамира. Ему я желала только катиться в зад.

— Ирвин, передайте Рею, что… он хороший мальчик, — сказала я, еле сдерживая слёзы. — Что он замечательный брат и что Нелли очень повезло. И что я верю, что он справится. Что… малышка вырастет, и они обязательно ещё слепят снеговика.

Ирвин снова поднял глаза, и, кажется, они даже заслезились. Мы были знакомы совсем недолго, но за это время… Нелли объединила нас. Дети всегда или объединяют. За пару дней мы как будто стали такой маленькой семьёй, которая заботилась о нуждах этой крошки.

— Передам, госпожа, — спокойно ответил он и кивнул.

— Спасибо, — сказала я.

— Карета… карета прибудет в течение часа, — повторил Ирвин. — Прошу вас собраться к этому времени. На улице обещают пургу ближе к вечеру, и господин велел уехать вам как можно раньше, чтобы вы успели доехать до ночлежки.

— Хорошо, — сказала я.

Дворецкий снова кивнул, развернулся и… закрыл дверь.

Сзади что-то загрохотало. Я повернулась — Розетта уже со злостью бросала вещи в чемодан. Она ничего не говорила, но, кажется, злилась ещё пуще прежнего.

Я посмотрела на хорька. Тот тоже молчал. Но и не спал… Просто смотрел то на меня, то на Розетту.

«С такими, как ты, чудес не бывает…» — вспомнились мне слова бывшего мужа.

Что ж… Он абсолютно прав. Даже сказка, в которую, казалось бы, я попала, обернулась мне разбитым сердцем и болью.

Глава 36

Дамир

Карета тронулась. Даже ужасная боль во всем теле не смогла лишить меня удовлетворения от вида удаляющегося экипажа.

В голове все еще вертелись слова Иланы…

Она обвиняла меня! В поспешной свадьбе. В плохой заботе о детях. Она… назвала меня чудовищем.

Лицемерка!

Что это было? Искусная игра? Или она просто дура? Меня уверяли, что Илана получила блестящее образование. Но если так, то… она должна была все понимать. Или все же она действительно разыгрывала что-то невнятное?

Я строго-настрого запретил Илане приближаться к моей дочери. Но она посмела нарушить этот запрет. И Ирвин… Ирвин ей потакал.

В дверь постучали.

Да… Не только Ирвин.

— Входите, — сухо сказал я, но голос дрогнул, выдавая боль. Я тихо выругался. Не хватало еще, чтобы сын видел, как его отца корчит от боли.

Рей вошел в мой кабинет и тут же скрестил руки на груди. Всем своим видом он дал мне понять, как недоволен моим решением.

— Ты знал, что Илане нельзя подходить к Нелли, — спокойно сказал я.

— Но она помогала! — тут же всплеснул руками мальчик.

— Был запрет…

— Папа, но…

— Никаких «но», — жестко оборвал я его. — Я забочусь о Нелли, и ты должен мне помогать.

Рей топнул ногой.

— Это что еще за выходки!

— Ты даже попрощаться не дал! — зарычал он, как маленький дракон.

— Попрощаться? С кем? Ты же сам ее недолюбливал…

— Она помогала! Ты не слышишь! — его голос сорвался на крик.

— Она могла притворяться, — отрезал я.

— Ты не слушаешь! — Рей сжал кулаки, и в его глазах закипали слезы.

— Был запрет, Рей, — прорычал я более грозно, желая, чтобы сын наконец услышал. — Если я что-то запрещаю, то хочу, чтобы ты слышал и слушал меня.

Но вместо понимания Рей только дернулся. Его глаза сузились, и он посмотрел на меня так, как никогда прежде.

— Ненавижу… — прошептал он.

— Рей…

— Ненавижу… маму… И тебя! — закричал он. — Ты не слушаешь! Ты никогда не слушаешь!

Он развернулся и кинулся к двери. Я подался вперед — и тут же встал на ноги, но рухнул обратно в коляску от боли.

— Рей! — зарычал я. — Рей!

Но в ответ я услышал лишь бег по лестнице.

Я стиснул челюсти, стараясь сдержать стон. Боль прострелила позвоночник, но сейчас она казалась ничем по сравнению с тем, что только что произошло.