Ничто, кроме Безумия, не могло заставить его сделать то, что он сделал: принести ее на свой корабль, положить на свою койку и бережно опустить ее голову на свою подушку.

Он даже — по глупости — оставил ее одну почти на час. Заблокировав корабль, он побежал обратно к ее суденышку, чтобы забрать вещи, которые показались ему неуместными и которые он счел ее личным имуществом: фиолетовую сумку с золотой вышивкой и коробки с надписью «еда».

Вернувшись и убедившись, что она всё еще жива, он перерыл ее сумку, убрав всё потенциально опасное. Он конфисковал разбитый стеклянный экран и маленькую палочку, оставлявшую следы на руке — слишком острую, чтобы оставлять ее при ней. Он оставил ей свертки ткани, несколько тюбиков, наполненных гелем, и маленький мешочек с чем-то похожим на мусор. Он даже, из великодушия или по глупости — скорее всего, и то и другое, — оставил ей цветастую баночку, которая, когда он ее открыл, ударила в нос таким сильным цветочным запахом, пробившимся даже сквозь костюм, что он едва не упал в обморок.

Каждые несколько минут он проверял ее, опускаясь на колени рядом, чтобы посмотреть, не очнулась ли она. Что ему с ней делать? Айрика выковали, чтобы разрушать. Он не был создан для утешения или исцеления.

Она не приходила в себя.

Его дыхание затуманило визор, пока он смотрел на ее бессознательное тело. После секундного колебания он стянул шлем — ему нужен был воздух.

Человек лежал неподвижно, тихо хватая ртом воздух. Протокол требовал, чтобы он позволил ей умереть. Она не была частью миссии. Ему вообще не следовало преследовать ее корабль. Он должен был дождаться приказа, как и сказал Ворн, и снять Эд'ун с эксплуатации вместе со всеми следами ее пребывания.

От этой мысли его затошнило.

Единственным остававшимся для Айрика вариантом было избавить ее от страданий и убить ее самому, а затем дожидаться спасательной команды, на что могли уйти часы — а может, и дни, учитывая магнитные бури и проблемы с порталами.

Тяжесть сдавила грудь, когда он переводил взгляд с человека на пистолет, всё еще заряженный и висящий на поясе. Лучшим исходом было бы, если бы она умерла прямо сейчас. Худшим — если бы выжила, обременяя его жизнью, с которой он не умел обращаться.

В спешке, пытаясь снять ее тело со своего плеча, он положил ее неправильно. Ее рука неловко свисала с койки.

Ради ее собственной безопасности и благополучия — неважно, что ни то, ни другое его не касалось, — ему придется прикоснуться к ней.

Он тяжело сглотнул, придвигая ее руку ближе к телу, завороженный ее полупрозрачными розовыми ногтями. Гладкие, мягкие руки без шрамов, если не считать естественной текстуры и неровностей кожи. Эта женщина не владела оружием — на ней не было ни единой отметины.

На мгновение он позволил своим обнаженным пальцам скользнуть между ее.

Случайность.

Решив, что нужно продолжить осмотр на предмет травм, он сдвинулся вниз, чтобы проверить ее ступни, и стянул ткань, закрывающую левую ногу.

Он ахнул. Красный, распухший след опоясывал ее лодыжку. Не желая причинять ей еще больше боли, он достал охлаждающие бинты из шкафчика с медикаментами. Бережно перебинтовал ей ногу, а затем опустил, чтобы осмотреть вторую.

К счастью, правая ступня оказалась цела. Но это принесло лишь мимолетное облегчение, потому что ее губы всё еще оставались синими.

Айрик обхватил ее ступню, которая целиком поместилась в его ладони. Завороженный изгибом ее изящного свода, он провел пальцем по подошве.

Ее пальцы подогнулись.

Его дыхание замерло. Он осторожно поднял взгляд, ожидая, что в следующее мгновение услышит ее крик.

Но ее веки даже не дрогнули, оставаясь закрытыми.

Теперь, движимый паникой из-за того, что она не очнулась, Айрик бесстыдно потянулся к ее лицу. И одернул себя лишь в миллиметре от ее волос.

Что с ним не так? Не далее как два цикла назад он забил насмерть шестерых человек, и ни разу его не заботили их лица. Или лица всех тех, кого он убивал до этого. Когда они снились ему, это всегда была бесформенная, кровавая масса обнаженных костей и плоти. Никогда не лицо. Никогда не личность. Почему его так волновала эта?

Что-то странное билось в его груди, пока он смотрел на ее лицо, наполовину скрытое волосами. Возможно, это была надежда. Прошло так много времени с тех пор, как он чувствовал ее так остро, что она ощущалась почти как страх.

Но в основном это была потребность. Он хотел, чтобы она проснулась. Хотел, чтобы она приоткрыла губы и заговорила, чтобы он узнал, поймет ли ее. Чтобы те немногие воспоминания о прародителях, что у него остались, не были напрасными. Чтобы слова, которым они его научили, оказались не ложью или ошибкой, а чем-то значимым.

Его губы дрогнули от жгучего желания сдуть волосы с ее глаз. Но это лишь привлекло его внимание к ее губам, заставив задуматься, как бы они выглядели, если бы она сама вытянула их, чтобы сдуть пряди с лица.