Браун заломил руки. — Я чувствую себя очень глупо, преподобный Тиллинхэст, — сказал он. — Я знаю, что это неправильно. Это не имеет смысла. Я знаю это. Но когда я спросил, доктор Конвей сказал — все мальчики сказали, — что её ящик был пуст. Было похоже, что им даже всё равно, что он пуст. Но мне всё равно. Если она не похоронена на кладбище, то где она?

Он ждал ответа, но я не мог дать ему ничего. Мои глаза, хотя и открытые, ничего не видели, их заслоняли странные вспышки белого света. У меня возникло странное ощущение, что я слышу сердцебиение Брауна, что я чувствую тепло его кожи оттуда, где сидел, как перед бушующим огнём. Мне хотелось прикоснуться к нему. Мне хотелось снова прикоснуться к Лине. Я чувствовал запах тела Брауна, горячего и полного жизни. Я чувствовал запах его дыхания.

— Интересно, не украл ли её кто-то. Я слышал о таком. Такое бывает. Те парни из Провиденса, из медицинского колледжа, они крадут людей из могил. Но когда я нашёл записку, я задумался. Записки не было, когда она умерла. Её не могло быть, потому что я выбросил все её вещи. Я сжёг их. Так сказал доктор Конвей. Все постельные принадлежности, её платья, всё. Он сказал сжечь всё, чтобы защитить остальных. Так что я знаю, что письма не было в комнате после её смерти. А затем, преподобный Тиллинхэст, затем на прошлой неделе я захожу туда, я продаю дом, понимаете, я уезжаю, чтобы быть с моим мальчиком в горах, я захожу туда, передвигаю вещи и замечаю это. Я замечаю это. И теперь мне интересно. Мне интересно, видели ли вы её. Вы видели? Вы её видели?

Я не мог ничего сказать. Под моей кожей моя плоть кишела, как масса насекомых.

— Она была странным ребёнком, — сказал Браун, и я едва слышал его. — Тихая, одинокая. Моя жена думала, что она родилась мёртвой. Не плакала, выскользнула холодная и твёрдая, как что-то сделанное из камня, сказала она. У неё были зубы.

Моя голова раскалывалась, белый свет заслонял зрение, раздирающее ощущение вдоль позвоночника было невыносимым, мои мышцы были как резиновые ленты, натянутые так туго, что я боялся, что они все разорвутся одновременно. Я чувствовал жар тела Брауна, шёпот его дыхания, когда он говорил. Я не мог думать ни о чём, кроме Лины. Я видел только её. — Я трахнул её, мистер Браун, — сказал я.

Моё зрение прояснилось, и на его лице было замешательство, ни гнева, ни страха. Его рот открылся, и он выглядел как ребёнок. — Что? — прошептал он. — Что вы сказали?

Я обхватил себя руками, я пытался удержать свою грудную клетку, не дать ей силой раскрыться, как бутон на солнце.

— Что вы сказали? — снова сказал Браун, и я почувствовал, но не видел, как он наклонился ко мне.

Всё — запах, тепло, движение его дыхания — стало сильнее, пока я не смог больше выносить. Я перепрыгнул через стол и повалил Брауна на землю.

Как только я прижал его там, я закусал его до смерти и выпил его кровь. Я не могу описать удовольствие от этого.

Когда я понял, что сделал, какой ужасный беспорядок я устроил с бедным мистером Брауном, я ужаснулся. Я похоронил его тело на кладбище за домом и сжёг пропитанный кровью ковёр из кабинета, разрезав его на части перочинным ножом отца и засовывая их, одну за другой, в кухонную печь. Я пытался молиться за него и за себя. Я не мог.

Я был болен, больнее, чем когда-либо. Я похудел так, что мог пересчитать каждое ребро. Меня рвало почти постоянно, и жидкость, которую я извергал, была чёрной, блестящей и пахла гниющей плотью мёртвых животных.

Даже после убийства мистера Брауна я не знал, кем стал. Я чувствовал себя лучше в период после его смерти, конечно. Моё тело начало заживать. После его захоронения я впервые за долгое время крепко проспал ночь. Возможно, впервые с тех пор, как принял яблоко от Лины.

Голод, однако, вернулся, и болезнь тоже. Два месяца спустя я наткнулся на бродягу в лесу под домом и убил его, как и Брауна. Я сбросил его тело в реку, которая течёт вдоль подножия холма. Именно после его смерти я начал складывать вещи воедино. И я понял, что должен уничтожить себя.

Я боялся, что будет больно, поэтому приготовил себе ванну в жестяной ванне. Я нагрел воду на плите в медном баке для стирки и наполнил ванну. Для взрослого её было мало; мне приходилось держать ноги снаружи. Когда вода нагрелась, я достал опасную бритву отца из корпуса часов, где спрятал её во время болезни матери, много лет назад. Лезвие немного тронула ржавчина, но оно всё ещё было пригодно.

Я раздобыл некоторое количество спиртного, чтобы укрепить свою решимость. Я разделся, залез в ванну и выпил. Мне казалось, когда я сидел в воде, что я слышу странный звук, и в своём оцепенении, в своём страхе я думал, что этот звук — само вращение мира. Я могу вспомнить, что слушал с чувством, что наконец получил ответ на загадку: Сферы, думал я, всё же поют, только не для нас. Когда бутылка опустела, когда вода остыла, я вскрыл бритвой вены на обеих запястьях.